Пятница, 9 августа

8 дней

В пятницу Эшли приходит на работу раньше меня.

Она не поднимает глаз, когда я обхожу вокруг стола, чтобы занять своё место, или когда я беру бумажный стаканчик с эмблемой «Фика», который уже стоит возле моей компьютерной мышки.

На его боку кто-то написал имя Эшли, но почему-то с кучей ошибок.

Краем глаза она замечает, что я нюхаю его, и её накрашенные розовым губы кривятся.

— Он не отравлен, если тебя это интересует.

— Я больше беспокоилась, что там окажется моча, — шучу я.

— Что ж, когда попробуешь, дай знать, если подумаешь, что в моём рационе слишком много кардамона.

Я снова принюхиваюсь и делаю глоток. Пряно-сладкое совершенство.

— Спасибо, — я бросаю взгляд в её сторону, но её глаза прикованы к монитору, ногти стучат по клавиатуре.

— На него скинулось несколько человек, — невозмутимо отвечает она.

— Передай им от меня привет, — говорю я.

Похоже, Эшли не готова к более продолжительной болтовне, поэтому мы начинаем тихо работать каждая на своём месте. Тем не менее, начало положено. Харви понимающе подмигивает мне из офиса и поднимает вверх большой палец, подтверждая, что план на завтрашний вечер в действии.

* * *

В субботу я выжидаю два часа после окончания нашей смены, затем вбиваю адрес Эшли в свой GPS-навигатор.

Он направляет меня на север полуострова, затем к берегу, и последний поворот направо быстро приближается.

Я наклоняю голову, чтобы выглянуть в окно со стороны пассажирского сиденья, и нажимаю на тормоза, когда в просвете листвы виден низкий приземистый дом, стоящий в стороне от дороги.

Машина позади меня сигналит, и я включаю поворотник, выезжая на вымощенную плиткой подъездную дорожку. Она изгибается и устремляется к изящному псевдо-особнячку середины века.

За ним поблёскивает залив, обзор на который ничем не нарушается, если не считать нескольких сосен.

Я предполагала, что Эшли никогда не хотела проводить встречи у неё дома, потому что предпочитала отделять свою социальную жизнь от жизни матери. Теперь я задаюсь вопросом, не пыталась ли она скрыть своё немалое богатство.

Я паркуюсь перед ярко-оранжевыми двойными дверями, в каждой из которых прорезано множество узких прямоугольных окошек, и освещение включается, активируясь датчиками движения. Несмотря на маленькую табличку, воткнутую в клумбу, Харви заверил меня, что на самом деле у Эшли нет системы безопасности.

На самом деле, он почти уверен, что она нашла табличку в чьём-то мусорном баке после того, как Дюк съехал.

Запасной ключ находится именно там, где он и сказал — под пустым горшком за углом дома.

Два дня назад, когда мы вынашивали этот план, мы с Харви были уверены, что Эшли это лишь обрадует. Теперь я уже сомневаюсь. По сути, я совершаю взлом и проникновение в чужое жилище.

Я переступаю порог, готовая сбежать, если прозвучит сигнал тревоги. Но он не звучит.

Я снимаю обувь и прохожу вглубь, за прихожей с венецианской мозаикой на полу справа начинается коридор, за которым следует массивная кухня со встроенными шкафчиками из орехового дерева и люстрой «спутник», украшающей кухонный остров. Слева находится гостиная в стиле семидесятых с полукруглым диваном, расположенным вокруг камина.

Я иду по коридору в первую спальню: судя по простому псевдо-прибрежному декору, это гостевая комната. Следующая комната увешана постерами франшизы RPG и рисунками персонажей аниме.

В конце коридора я попадаю в спальню размером почти со всю нашу квартиру, с гардеробной, которая соединяется с ванной комнатой моей мечты.

Если бы это не являлось достаточно явным признаком того, что это комната Эшли, в одном углу лежат неиспользованные ведра с краской, брезент и малярные валики.

Больше в комнате почти ничего нет. Кровать, комод, приставной столик. Я гадаю, может, Дюк забрал с собой большую часть мебели. В этом пространстве есть какая-то грусть, которой я не ожидала.

Это ощущается как место, которое раньше было домом.

Я надеюсь, что оно снова станет таким. Эшли заслуживает этого.

Я раскладываю свои вещи, беру непочатый рулон малярного скотча и приступаю к работе.

* * *

Красить вдоль плинтусов и потолка — это терапевтическое занятие. А плейлист грустной девочки, вдохновленный Майлзом, который звучит у меня на телефоне, придаёт этому процессу ещё и успокаивающий оттенок.

Только на то, чтобы проклеить все края скотчем, уходит час. Затем я наношу первый слой краски вдоль потолка и спускаюсь с табурета-стремянки, который нашла в гараже, чтобы полюбоваться работой своих рук, прежде чем приступить к нижнему краю.

Я почти закончила наносить первый слой, когда за моей спиной кто-то откашливается.

Я резко оборачиваюсь, взмахнув кистью, как мечом.

Эшли стоит, скрестив руки на груди и резко приподняв одну чёрную как смоль бровь.

— Ты вернулась, — говорю я.

— А ты слушаешь величайшие и максимально печальные песни Адель, — отвечает она.

Я беру свой телефон с подставки для стакана на табуретке и нажимаю паузу. На экране я вижу начало сообщения от Харви: «Извини, я сделал все, что мог, но...»

— Вечер покера уже закончился? — спрашиваю я.

— Внезапно назначенный вечер покера, который непременно должен был состояться именно в эту субботу, потому что все остальные вечера в этом месяце не подходили для остальных игроков? — спрашивает Эшли. — Этот вечер покера?

Я морщусь.

— Я просто пошла посмотреть, что, чёрт возьми, происходит, — говорит она. — В следующий раз, когда захочешь сохранить от меня секрет, знай, что Харви ужасно не умеет лгать. И ты тоже. Ты была странной на работе.

Эшли права. Я должна была это предвидеть.

После напряжённого молчания она говорит:

— Ты дерьмово выглядишь.

— Спасибо? — отзываюсь я.

Она улыбается. Надоедливая надежда взбирается по моей грудной клетке.

— Если тебе это не нравится, — быстро говорю я, — я перекрашу всё обратно. И мне даже не обязательно это делать, пока ты здесь. Или, если тебе это нравится, я могу закончить, пока ты будешь смотреть «Настоящих Домохозяек», или пока тебя не будет дома, или ещё что-нибудь.

Её острая, как бритва, бровь снова приподнимается.

— Значит, это покаяние.

— Я выполняю то, что обещала, — говорю я. — Само собой, с опозданием. И ты не обязана прощать меня взамен за это. Это не обмен. И я знаю, что чрезмерный жест не компенсирует того, что я в целом вела себя дерьмово. Я была бы рада, если бы ты простила меня, но если ты по той или иной причине не можешь это сделать, я пойму.

Она проводит языком по нижним зубам. Она медленно приближается ко мне, её зеленые глаза проницательны, губы поджаты. Она останавливается прямо передо мной, всё ещё скрестив руки на груди.

Затем Эшли хватает меня. Обнимает. Неприятно крепко, почти болезненно, но в конечном счёте идеально.

— Ты тоже меня прости? — говорит она.

— За что?! — встревоженно вскрикиваю я.

— Возможно, я слишком остро отреагировала, — говорит она. — Просто иногда мне кажется, что всё последнее десятилетие прошло для меня как один день, за вычетом Малдера. Как будто я начинаю всё сначала, и поэтому всё должно быть сделано как можно скорее, чтобы наверстать упущенное время. Я просто была так рада новой, настоящей дружбе, и я слишком сильно давила.

Я качаю головой.

— Я обидела тебя. Мы сблизились на почве ненависти к подобному поведению, а потом я взяла и сделала ровно то же самое. Не думаю, что ты слишком остро отреагировала.

Эшли отстраняется.

— Ты действительно сделала это, но я могла бы оставить тебе голосовое сообщение, или смс-ку, или ещё что-нибудь, когда поняла, что это происходит. Вместо этого... — вздыхает она. — Вместо этого я ждала, чтобы, типа, подловить тебя.

Как будто выполняя крутой поворот налево, она говорит:

— Я говорила тебе, что выбрала семейного психолога для нас с Дюком? Даже несмотря на то, что он не согласился бы пойти к нему?

Я киваю.

— Ну, к тому времени, как назначили нашу первую встречу, мы расстались, но было уже слишком поздно отменять её, не заплатив гонорар. Поэтому я пошла. И я подумала, что пришла, чтобы, типа, пожаловаться на него. Что я, безусловно, и сделала.

— Конечно, — отвечаю я.

— Но я продолжала посещать психолога. И я поняла, что у меня есть одна склонность. Устраивать проверки. Например, как долго я могу находиться в комнате, прежде чем он оторвётся от телефона? Или, если я ничего не скажу, он когда-нибудь займётся стиркой? Или, если я никогда не предложу встретиться с друзьями или заняться чем-нибудь прикольным, будет ли он сам строить планы, или всё это ляжет на меня?

— В этом есть смысл. Я устала вести одни и те же разговоры снова и снова и никогда не получать иных результатов. Так что да, вы с Майлзом постепенно погружались в любовный пузырь и пропадали, но пусть тот из нас, кто никогда этого не делал, бросит первый камень или что-то в этом роде. Я хочу сказать, что ты не мой бывший муж, и это была не твоя четыреста двадцатая провинность. Ты меня продинамила. Подумаешь, важное событие. Такое случается.

— А что случилось с «Когда кто-то говорит тебе, каков он, поверь ему»? — спрашиваю я, всё ещё ожидая, что в полу откроется люк.

— Все твои поступки говорят мне о том, — отвечает Эшли, — что ты обычный человек. И это хорошо, потому что я не думаю, что у меня хватит духу дружить с кем-то идеальным. Не больше, чем я способна дружить с человеком, который десять раз в месяц говорит одно, а делает другое. Я тоже когда-нибудь причиню тебе боль. Я не хочу этого, но это случится. У меня есть ребёнок! У меня впереди целая жизнь! И у тебя тоже.

— Но я не хочу терять нашу дружбу из-за одной ссоры, просто потому, что боюсь, что это может повториться. Ты вроде как становишься важной для меня, Дафна.

— Вроде как? — пищу я.

— Вроде как очень важной, — поправляется она.

Я осознаю, что плачу, только когда вижу тревогу на лице Эшли.

— Эй! — она хватает меня за руки, впиваясь ногтями в мои бицепсы. — Всё в порядке! Правда!

— Я не хочу быть человеком, который так поступает с людьми, — говорю я. — Может быть, в этом и проблема. Может быть, именно поэтому я не могу... Я не могу...

— Дафна. Успокойся на секундочку, — говорит она, как-то строго, но без злобы. — Расскажи мне, что происходит.

Я качаю головой.

— Мы говорим о нас. Я могу разобраться с другими вещами позже.

— Милая! — она тянет меня к себе и усаживает в изножье своей обитой бархатом кровати. — Друзья обсуждают другие вещи.

Когда я встречаюсь с Эшли взглядом, она озабоченно хмурится. Тогда я чувствую сильную любовь к ней и новый стыд за то, что могла забыть о дне рождения этого человека, сожаление о том, что пропустила то, что, честно говоря, могло бы стать потрясающим субботним вечером. После всего, что случилось с папой, я так сильно хотела сбежать от себя, от своей жизни, что забыла обо всех тех прекрасных маленьких кусочках её, которые я последние несколько месяцев собирала как морское стекло. То, что никто не может у меня отнять.

Я шмыгаю носом.

— Всё правда в порядке. Я чувствую себя лучше, когда мы вот так поговорили обо всём.

— Эй, — говорит она. — Помнишь меня? Эшли? Я всегда хочу поговорить об этом. Так что отмотай назад. Это из-за того, что ты гадишь там, где ешь, или из-за Майлза?

(Гадишь там, где ешь — метафора, которой описывают человека, который заводит отношения с человеком, с которым в случае расставания он не сможет порвать контакты полностью — например, отношения на работе, с общими друзьями, в данном случае отношения с соседом по комнате, — прим)

— Никто не гадил в процессе, — говорю я. — Я не настолько готова к экспериментам.

— Чёрт возьми! — восклицает Эшли, услышав невербальное подтверждение. Она подаётся вперёд, понижая голос. — Это случилось! Как это было? Он, типа, всё время с любовью смотрел тебе в глаза? Он похож на того, кто смотрит с любовью.

Мои щёки горят.

— Нет, мы не смотрели друг другу в глаза сорок минут подряд.

— Сорок минут? — вскрикивает она.

— Не разом! — спешу добавить я. — Это были скорее очень напряжённые пятнадцать минут, период восстановления, а затем более спокойные тридцать минут спустя.

— Окей, вот это меня удивляет, — говорит она.

— Поверь мне, — говорю я. — Я прекрасно понимаю, как мало общего между нами.

Она усмехается.

— Нет, вы двое выглядите абсолютно подходящей друг другу парой. Я просто представляла, что Майлз будет настолько нетерпелив, что рванёт прямиком до финишной черты, не соблюдая приличий.

— Приличия были, — говорю я.

— Горячие, обаятельные парни никогда не учатся трудиться для достижения цели, — размышляет она.

— Он очень даже потрудился, — я сразу же хочу взять свои слова обратно.

У меня никогда раньше не было такой дружбы, какую можно увидеть у женщин в кино, когда они не скупятся ни на мерзкие, ни на пошлые подробности; лучшая подруга, которая в тринадцать лет учит тебя вставлять тампон или пишет тебе смс из ванной в ту ночь, когда она в первый раз переспала с кем-то.

Сэди была ближе всех к этому, но она выросла с братьями, и у неё всегда было больше друзей-парней, чем девушек. Она была разговорчивой и забавной, но никогда не говорила открыто о таких вещах.

И, несмотря на то, что мы стали близки с Эшли, я также переживаю, что это предательство. Я не знаю, как Майлз отнёсся бы к тому, что я поделилась этим. У меня возникает несколько нелепая мысль, что я должна была спросить его об этом во время нашего последнего разговора.

На самом деле, в этом нет ничего смешного. Я легко могу представить себе этот разговор и то, насколько странным было бы спросить: «Могу я рассказать Эшли?»

Что только усугубляет моё эмоциональное похмелье и смущение. Каждый раз, когда я думаю о Майлзе, я вспоминаю, что он сказал, и моё сердце начинает бешено колотиться, и всё мое тело реагирует так, словно на меня охотятся. Никакой борьбы, только бегство.

— Мне не следует говорить об этом, — начинаю я.

— Может быть, — мягко спрашивает Эшли, — всё же нужно?

Должно быть, я выгляжу подозрительно, потому что она добавляет:

— Клянусь, я говорю это как друг, а не как дружелюбная соседская сплетница.

— Мне нужно поговорить, — уступаю я. — Только не об этом. Мне кажется, это должно остаться между нами.

Она изображает, что поджимает губы, но ещё не закончила этот жест, как уже перебивает:

— Но, как бы то ни было, всё, что ты сказала, заставило меня любить и уважать его только больше.

— Майлз замечательный, — говорю я. — Я просто не думаю, что мы с Майлзом подходим друг другу.

— Почему? — спрашивает Эшли. — Ты невероятно счастлива, когда находишься рядом с ним. Это, пожалуй, самое главное, что имеет значение.

— Я как раз тот человек, с которым он не может быть вместе, и он как раз из тех, кто может уничтожить меня, — объясняю я.

— Дорогая, — Эшли касается моей руки. — Именно так это и работает. Это и есть любовь.

— Я слишком увлеклась им, Эш, — говорю я. — Я почти позволила себе снова увлечься, и ради чего? Я знаю, что так делать не надо.

— Ты слишком строга к себе, — говорит она.

— Он сбежал, Эшли, — мой голос срывается. — Он должен был забрать меня с работы на следующий день, но он просто... так и не пришёл.

Её рот приоткрывается, когда она понимает, что я имею в виду.

— Я не получала от него вестей несколько часов. Пока я не написала ему.

— О, боже, Майлз, нет, — стонет Эшли, как будто он здесь и его можно вразумить.

— А потом пришёл Питер, — говорю я.

— Чёрт возьми! — вскрикивает она.

— Они с Петрой расстались.

Ещё один потрясённый вздох.

— Нет, — в ужасе выдаёт она. — Майлз не...

— Он говорит, что просто помогал ей перевезти вещи, — говорю я. — Но Питер сказал, что они на пути к возобновлению отношений.

— Во имя мошонки Сатаны, это что такое? — вопрошает она, затем, подумав, говорит: — Послушай, Питер озлобленный, а Майлз хороший парень. Конечно, он помог ей съехать.

— Я знаю, — говорю я. Он не сказал бы мне, что любит меня, если бы намеревался вернуться к Петре. Может быть, это наивно, но я действительно в это верю. Или, может быть, я просто хочу этого.

— Суть не в этом, — продолжаю я.

— Суть как минимум отчасти в этом, — говорит Эшли. — А то и целиком и полностью в этом.

— Есть работа, — выпаливаю я. — Рядом с мамой. Думаю, у меня есть реальный шанс её получить.

Эшли долго оценивает меня.

— Чёрт.

— Я хотела сказать тебе сразу, но...

Она опускает взгляд на свои руки.

— Я тебя морозила, — она вздыхает и сжимает мои ладони. — Просто не забывай обо мне, когда переедешь, хорошо?

— Поверь мне, я не смогла бы, — говорю я со слезами на глазах, и это правда. — Я едва пережила прошлую неделю без тебя. Я не хочу, чтобы это повторилось.

— Не могу не согласиться, — её взгляд скользит по покрашенным краям стены. — Какой отвратительный цвет.

— Действительно, — соглашаюсь я.

Её улыбка становится шире, а взгляд опускается на меня.

— Хочешь включить телевизор и продолжить?

— А ты хочешь? — спрашиваю я.

— Я думаю, будет забавно пожить какое-то время в уродливой комнате, — говорит она. — Дюк терпеть не мог уродства. Или собак, — она оживляется. — Может, мне стоит завести собаку, — она смотрит на меня, ожидая обратной связи.

— Я думаю, ты должна делать именно то, что хочешь, — говорю я ей.

— Давай ограбим банк, — предлагает Эшли.

— Думаю, тебе всё же стоит завести собаку.