Среда, 7 августа

10 дней

В среду мне следовало проверить прогноз погоды перед уходом на работу. Но когда я услышала, как Майлз ходит по своей комнате, я просто побежала к входной двери.

У меня не было ни времени, ни сил для серьёзного разговора.

Поэтому я ушла. Без ключей от машины, куртки или зонтика.

В библиотеке отношения между мной и Эшли были не такими морозными. Её резкая вежливость ощущается ещё хуже. Мы снова стали просто коллегами.

И вот теперь я иду домой под проливным дождём, хотя она предложила меня подвезти, но я не хотела, чтобы она чувствовала себя обязанной.

Я останавливаюсь на перекрёстке, и джип с мягким верхом мигает фарами, давая понять, что я могу переходить дорогу.

Я бросаюсь на противоположную сторону улицы, умудрившись при этом угодить в три лужи с разводами бензина.

Когда я прохожу мимо машины, она сигналит, и я подпрыгиваю, готовясь к развратному улюлюканью.

Окно опускается, и водитель перегибается через пассажирское сиденье.

Копна растрёпанных тёмных волос. Вздёрнутый нос. Щетинистое лицо, от которого моё сердце ощущается так, словно его дважды подбросили на батуте.

— Подумал, что тебя, возможно, нужно подвезти, — говорит Майлз.

Всё, что я могу сказать — это:

— Ты купил новую машину?

— Долгая история, — бормочет он. — Расскажу тебе по дороге?

Я не хочу быть разъярённой и опустошённой. Я хочу быть равнодушной и исполненной достоинства. Трудно быть и тем, и другим с волосами, как у помойной крысы, и полосами растёкшейся туши на подбородке.

— Ты можешь просто отвезти меня в «Черри Хилл», и я вызову туда такси, — неловко говорю я, забираясь внутрь. — Тебе не обязательно опаздывать на работу.

У меня тут же начинают стучать зубы от работы кондиционера. Майлз поворачивает ручку обогрева до упора, и лобовое стекло запотевает по краям, куда не могут дотянуться дворники.

— Они пока не будут зашиваться от обилия клиентов, — говорит он. — Всё в порядке.

— Не стоит нарываться на неприятности, — говорю я.

На красный свет светофора он оборачивается ко мне.

— Я пытался забрать тебя сразу из библиотеки, но на Тремейн-стрит произошла авария.

Я сосредотачиваюсь на синем, зелёном, сером мире за окнами, не обращая внимания на Майлза.

— В любом случае, спасибо.

— Дафна?

— Хм?

Он сворачивает на обочину.

— Мы можем поговорить минутку?

Наши взгляды робко встречаются. Я отвожу глаза, и внутри у меня всё переворачивается, когда я замечаю коттедж цвета зелёной помадки, расположенный через два дома от меня, словно жестокая шутка: «Ты думала, что можешь быть другой, хотеть чего-то другого, но ты — это ты».

— Дафна, — тихо говорит Майлз. — Ты можешь посмотреть на меня? Я хочу извиниться перед тобой.

— За что? — я отвожу взгляд.

— Ты знаешь, за что, — говорит он.

— Я не знаю, — отвечаю я. — Всё, что я знаю — это то, что я целый час ждала человека, который так и не появился. Остальное — почему ты исчез на двадцать четыре часа — это всего лишь предположение.

Предположение, в общих чертах обрисованное Питером самым болезненным образом, какой только можно себе представить.

— Так что, если ты хочешь извиниться за что-то, — говорю я, пытаясь подавить гнев, а не боль, — тебе придётся объяснить, что именно ты сделал.

— Я запаниковал, — говорит Майлз.

Вот оно.

Я по-прежнему женщина со слишком большими ожиданиями, а Майлз — парень, который впадает в панику, когда его видят.

— Я не делала на тебе татуировку со своим именем, пока ты спал, — говорю я.

— Я знаю это, — отвечает он.

— И что? — спрашиваю я. — Ты передумал и, вместо того чтобы просто написать мне, уехал из штата?

— Я не уезжал из штата, — говорит он. — Я проснулся и... кое-что произошло. Другу понадобилась помощь, и я потерял счёт времени.

Кое-что произошло.

Друг.

Кое-что получше. Кое-кто получше.

Он не признаётся, кто это был.

И это не должно иметь значения, точно так же, как не имеет значения, что написал мой отец в той записке. Слова Майлза о том, что он бросил меня ради Петры, ничего не изменят.

Но я хочу, чтобы он это сказал. Я хочу изо всех сил надавить на все синяки на моём сердце, пока это не изменит меня. Пока я не научусь перестать всё портить.

— Кто? — спрашиваю я.

Майлз проводит рукой по лбу, приглаживая волосы, и качает головой.

Он окажет мне услугу, избавит меня от страданий, поставив точку в конце этого предложения.

— Пожалуйста, — умоляю я.

Он выдыхает.

— Петра.

Я понимаю, что какая-то часть меня цеплялась за возможность того, что Питер был дезинформирован или откровенно лгал. Я не знала, что он был там, этот огонёк надежды, и я ненавижу себя за это.

У меня перехватывает горло, в груди всё сжимается. Я киваю. И киваю, и киваю, пытаясь придумать, что бы такое сказать.

— Ей просто понадобился мой грузовик, чтобы перевезти кое-какие вещи, — говорит Майлз срывающимся голосом. — И, как я уже сказал, я потерял счёт времени.

Потерял счёт времени. Всегда найдётся Петра. Кто-то более интересный, кто-то более весёлый, кто-то, кому нужно меньше или кто предлагает больше.

— А потом я одумался, — продолжает Майлз. — И понял, как сильно облажался, и я уехал. Поменялся с ней машинами, чтобы она могла воспользоваться грузовиком, и понёсся на максимальной скорости — и у меня был грандиозный план, как загладить свою вину перед тобой. Сюрприз. Но я не смог этого сделать. Я пытался, но у меня не получилось, поэтому я вернулся домой с этой дурацкой коробкой сливочной помадки, и я знаю, что это жалко, и этого недостаточно...

— Майлз, — я закрываю глаза, потирая глазницы основанием ладоней, и пытаюсь собраться с мыслями. — Мне не нужен более хороший подарок к извинению, — мои руки падают на колени. — Это моя вина.

Он опешивает.

— Что? Нет, это определённо не так.

— Ты сделал именно то, чего я должна была ожидать, — говорю я.

Майлз отшатывается, как будто я дала ему пощёчину.

— Что, чёрт возьми, это должно означать?

— Я не пытаюсь обидеть, — быстро говорю я. — Я говорю, что отпускаю тебя с крючка.

— С какого крючка, Дафна? — спрашивает он.

— Ты говорил мне, что не оправдываешь ожиданий и не берёшь на себя обязательств, — напоминаю я.

— Я сказал, что они заставляют меня паниковать, — отвечает Майлз, и в его голосе тоже слышится лёгкая паника.

Я поворачиваюсь на своём сиденье. Дворники всё ещё скребут по стеклу, дождь барабанит по крыше.

— И ты запаниковал. Даже если ты этого не хотел. И я действительно чего-то ожидала, хотя и старалась этого не делать.

— Вот и хорошо! — почти выкрикивает Майлз. — Ожидай чего-то! Ты хочешь подцепить меня на крючок? Подцепи меня на крючок. Я испугался, Дафна, но это не значит, что я тебя не люблю.

Мой желудок совершает кульбит, сердце сжимается в кулак. Моя кожа из обжигающе горячей становится липкой и холодной, и это слово вонзается мне между рёбер, как стрела с отравленным наконечником.

Мне нужно её извлечь, и я знаю, что рана будет кровоточить при заживании, но мне всё равно.

— Нет, — заикаюсь я.

— Нет? — Майлз издаёт хриплый смешок. — И что это за ответ на то, что я сейчас сказал? Я только что сказал, что люблю тебя, Дафна.

— А я говорю тебе «нет», — дрожащими руками я отстёгиваю ремень безопасности. — Ты не имеешь права говорить мне это. Ты не можешь исчезнуть, а потом появиться, купить мне грёбаную помадку, забрать меня с работы и сказать, что любишь меня...

— Я правда люблю тебя, — кричит он.

У меня учащается дыхание.

— Ты не можешь просто так выпалить это с бухты-барахты, как будто это всё исправит. Мне не нужно было ни «Я люблю тебя», ни коробка сливочной помадки, ни какие-то другие грандиозные планы, которые у тебя были, чтобы загладить вину. Я вообще не люблю сюрпризы! Всё это не имеет значения, когда ты не обращаешь внимания на мелочи, и если бы ты любил меня, то знал бы об этом.

Я ковыряюсь с замком на дверце машины, распахиваю её.

— Что ты делаешь? — спрашивает Майлз, и его голос срывается на пронзительные нотки.

— Я ухожу, — заикаясь, произношу я.

— Почему? — спрашивает он.

Дождь почти прекратился. Даже если бы это было не так, шторм меня бы не остановил.

— Знаешь, что самое ужасное? — выдыхаю я, поворачиваясь к нему на ватных ногах. — Я даже не волновалась, когда вышла с работы, а тебя там не было. В первый час я не волновалась. А когда я начала беспокоиться, я беспокоилась о тебе. Вот насколько я тебе доверяла.

Вот насколько в безопасности я себя чувствовала.

Его губы приоткрываются, жёсткие линии лица разглаживаются.

— И что? — спрашивает он таким хрупким голосом, что это почти шёпот. — Теперь всё это просто исчезло?

Нежность в его глазах и голосе заставляет меня почувствовать, как что-то разрывается внутри моей грудной клетки. Я не хочу причинять ему боль.

Просто я также не хочу, чтобы он причинял боль мне.

Я не могу позволить себе погрузиться в это.

— Есть вакансия, — выпаливаю я. — Поближе к моей маме. На следующей неделе у меня собеседование.

Его рот снова приоткрывается, глаза становятся тёмными, как нефть. Он снова поджимает губы и сглатывает.

— Так вот оно что. Ты уезжаешь.

— План всегда был таким, — слова вылетают из меня с дрожью. Я заставляю себя продолжить: — Мы знали, что это не сработает. Не важно, насколько весело нам было вместе.

На его лице сначала появляется обида, затем понимание. Через секунду он говорит:

— Понял.

Тучи над головой рассеиваются, и слёзы текут по моему лицу.

— Гроза закончилась, — шепчу я. — Дальше я пойду пешком.

Майлз снова смотрит на руль и быстро вытирает уголок глаза, отчего моё сердце словно разбивается вдребезги.

Я закрываю дверь и отворачиваюсь, прислушиваясь к удаляющемуся звуку его двигателя, не в силах смотреть, как он уезжает.

Через минуту я начинаю идти. Шторы в сказочном домике раздвинуты, в окнах горит свет.

Внутрь заходят три человека. Женщина в блейзере, идущая чуть впереди молодой пары, держащейся за руки, смеётся над чем-то, что она говорит.

Риелтор рассказывает паре о жизни, которую они могли бы там вести.

О том, как они будут допоздна смотреть «Секретные материалы» на диване, который они выбрали вместе, о том, как рано утром они будут готовить тосты, будучи ещё слишком уставшими, чтобы разговаривать, о детях, которые заработают свои первые шрамы на заднем дворе и будут плохо играть на инструментах в неподходящее время, и о том, как аромат их любимой свечи постепенно впитается в стены таким образом, что каждый раз, когда они, измученные, будут возвращаться из поездки и оставлять свои сумки за дверью, они будут по запаху чувствовать, что находятся там, где им самое место.

Все те моменты на протяжении дней, недель, месяцев, которые не отмечаются в календарях нарисованными от руки звёздочками или маленькими наклейками.

Это моменты, из которых складывается жизнь.

Не грандиозные жесты, а обыденные детали, которые со временем накапливаются, пока у вас не появится дом, а не просто жильё.

То, что имеет значение.

То, к чему я не перестаю стремиться.

Для меня существует только одно место, где я чувствую себя как дома, только один человек, которому я принадлежу.

* * *

— Милая? — мама отвечает сразу. — Что случилось?

— Ты занята, — говорю я.

— Нет, нет, подожди секунду, — голоса стихают, а затем обрываются, когда она закрывает дверь. — Что случилось?

— Мама. Ты явно чем-то занята, — говорю я.

— Я никогда не бываю слишком занята для тебя, — говорит она. — Расскажи мне, что происходит.

С чего начать?

— Папа приезжал навестить.

— О, чёрт, — говорит она. — Так вот зачем ему нужен был твой адрес? Я думала, он просто отправил тебе что-то по почте.

— Аналогично, — отвечаю я. — Но нет, он приезжал, — я опускаю часть об его новой жене. Он ушёл из её жизни, и она предпочитает, чтобы всё так и оставалось.

— Прости, — говорит она. — Я должна была спросить тебя, но он просто хотел уточнить адрес. Если бы я только знала...

— Нет, мам, всё в порядке, — говорю я. — Я бы сказала тебе дать ему адрес.

Она колеблется.

— Итак, как всё прошло?

— Замечательно, — признаю я. — А потом ужасно.

— То есть, как обычно, — подытоживает она.

— По сути, да.

— Он всегда был замечательным лишь какое-то время, — она вздыхает. — Мне жаль, милая. Я знаю, что это отстой.

— Так и есть, — на глаза наворачиваются слёзы. — Это так отстойно.

После паузы она говорит:

— Ты заслуживаешь лучшего отца. Я бы хотела дать тебе это.

— Ты и дала, — я вытираю сухие глаза, но в моём голосе больше слёз, чем когда-либо. — Ты всегда была для меня мамой и папой. И моим лучшим другом. Ты всегда была абсолютно всем для меня.

— О, малыш, — тихо говорит она. — Я люблю тебя больше всего на свете, вместе взятого. Но ни один человек не может быть всем, что нам нужно. Иногда я даже не могла хорошо выполнять роль твоей матери, не говоря уже о других вещах.

— Ты была идеальной, — говорю я. — Ты была великолепной.

— Возможно, великолепной, — соглашается она. — Но далека от идеала. Ты знаешь, сколько раз я засыпала на школьных концертах?

Я фыркаю.

— Нет.

— Ровно столько, сколько у тебя было этих самых концертов, — отвечает она.

Я хихикаю.

— Это всё равно что засыпать под мелодию в исполнении сорока пяти уличных кошек, воющих в течке.

— Мне ли не знать! — говорит она. — В моих мечтах пятиклассники пели так красиво.

Я опускаюсь на ковёр, закрываю лицо руками и трясусь от смеха.

— Если бы я могла сделать это снова, — говорит мама через секунду, — я бы не стала так часто таскать тебя с одного места на другое.

— Ты делала то, что должна была, — говорю я.

— Тогда я так и думала, — соглашается она. — Но, по правде говоря, я думаю, без этого мы обе могли бы быть счастливее. В той квартире, где мы впервые стали жить только вдвоём, помнишь?

— Да, — в моей груди разливается тепло. В том доме были тонкие стены и протекающие трубы, но мама всегда создавала впечатление, что мы отправляемся в приключение.

— Просто я так боялась, что не смогу справиться с этим самостоятельно, — продолжает она. — И так много решений, которые я принимала, были основаны на страхе перед тем, что может пойти не так, а не на надежде на то, что всё может сложиться хорошо. Каждый раз, когда этот страх давал о себе знать, я поднимала тебя и увозила подальше, вместо того чтобы столкнуться с возможным дискомфортом. Я никогда не рисковала.

— Ты была реалисткой, — говорю я ей.

— Милая, — она смеётся. — Я циник. А циник — это романтик, который слишком напуган, чтобы надеяться.

У меня такое чувство, будто мне в грудь вогнали гвоздь.

— Так вот кто я? — спрашиваю я её.

— Ты? — спрашивает она. — Ты, девочка моя, та, кем ты хочешь стать. Но я надеюсь, что в тебе всегда останется частичка той девочки, которая сидела у окна и надеялась на лучшее. Жизнь и так коротка, и без того, чтобы мы отговаривали себя от надежды и пытались избежать неприятных ощущений. Иногда нужно преодолеть дискомфорт, вместо того чтобы убегать.

И тогда я понимаю, что мне нужно сделать. Как бы сильно мне ни хотелось сбежать, это моя вина, и сначала я должна с этим разобраться.

— Спасибо, мам, — говорю я.

— Что именно я сделала? — спрашивает она.

— Ты рядом, — говорю я. — В любой момент, когда важно, ты всегда рядом. Когда я вырасту, я хочу быть тобой.

Она смеётся.

— О, боже, нет. Просто будь собой. Самой лучшей версией себя. Самой истинной версией себя.

Когда я заканчиваю разговор с ней, я сразу же отправляю Харви смс: «Как думаешь, ты сможешь уговорить Эшли на импровизированный вечер покера в следующий раз, когда Малдер будет с Дюком?»