Вторник, 6 августа

11 дней

Майлз в ту ночь не возвращается домой.

Я знаю это, потому что не сплю.

Но я не жду его. Я думаю об Эшли. Мысленно составляю и пересматриваю извинения. Поражаюсь, как мне удалось поступить с ней именно так, как я сама ненавижу больше всего. Я всегда отождествляла себя со своей мамой, но я знаю, чьему поведению я подражала в данной ситуации, и это не Холли Винсент.

Я хочу спрятаться дома, пропустить работу во вторник, но слишком много всего происходит, и я не могу бросить Эшли или Харви разбираться в одиночку.

Итак, я прихожу на работу за двадцать минут до начала смены, заказав в «Фике» крепкий эспрессо, который заставляет меня двигаться с невероятной скоростью.

— Ты купила мне костюм-тройку? — спрашивает Харви, пробираясь сквозь туман, чтобы встретить меня у запертых входных дверей. Он наклоняет голову в сторону огромной бумажной коробки в моих руках.

— Паштел-де-ната, — объясняю я. — Португальские тарталетки с заварным кремом. На день рождения Эшли.

Идея пришла мне в голову около двух часов ночи. К четырём я нашла пекарню, где их продавали, в сорока минутах езды к югу отсюда. В пять я была уже в пути.

Харви обеспокоенно смотрит на меня.

— Ты ведь знаешь, что Эшли персиянка, а не португалка, верно?

— Что? Я знаю, — отвечаю я. — Просто она говорила мне, что мечтала о переезде в Португалию, так что...

Он отшатывается.

— А что в Португалии?

— Паштел-де-ната — отвечаю я. — И прекрасные пляжи, наверное.

Он пожимает плечами и открывает двери.

— Что ж, я рад, что ты вспомнила, потому что вчера я забыл дома её пончики, и внуки их съели.

Войдя внутрь, я ставлю коробку на её сторону стола, а затем занимаюсь обновлением витрин, чтобы не пропустить её приход.

Весь день нам удается избегать друг друга, коробка с выпечкой постепенно пустеет, пока она, Харви и пара её любимых завсегдатаев едят её.

Когда я возвращаюсь с обеда, Эшли сидит за своим компьютером и бросает взгляд в мою сторону.

— Привет, — неуверенно говорю я.

— Привет, — отвечает она.

Я сажусь на своё место и пытаюсь сосредоточиться, несмотря на неприятное ощущение неловкости. В конце концов, я вхожу в ритм, и тут приходит Лэндон, чтобы сменить Эшли на вечернюю смену.

— Сладости! Вкусняшки! — восклицает он, уже вставив один наушник в ухо, а другой болтается у него на шее, пока он проскальзывает за стол.

— Дафна принесла их, — говорит Эшли, собирая свои вещи, — мне на день рождения.

— Пара человек скинулись на них, — автоматически отвечаю я.

— Всё ещё нихрена не умеешь врать, — говорит она, не отрывая взгляда от своего компьютера.

— Можно мне взять одну? — спрашивает её Лэндон.

— Конечно, — отвечает она. — Я оставлю их, чтобы ночная толпа доела. Иначе Малдер слопает их все и перед сном превратится в Маску.

Лэндон наклоняется, чтобы вытащить паштель-де-ната из центра.

— Маску?

— Молодёжь, — Эшли хватает свою зелёную кожаную сумку и смотрит на меня. — Спасибо. За... что бы это ни было.

— Паштель-де-ната, — отвечаю я ей. — Знаменитое португальское лакомство на завтрак.

Не могу сказать, застигнута ли она врасплох в хорошем смысле этого слова или просто сбита с толку. Возможно, она даже не помнит нашего разговора о Португалии.

— И мне лишь в радость, — добавляю я.

Эшли кивает в знак признательности без видимых эмоций, затем подтягивает сумку повыше на плече и уходит.

* * *

Меня снова встречает пустая квартира.

Всю мою жизнь, этот момент, это чувство было постоянным: я делала домашнее задание за кухонным столом, пока мама была на вечерних занятиях, планировала программы на коврике, пока Питер водил клиента выпить, сидела на трибунах в школе, пока родители всех остальных детей приходили, чтобы забрать их домой, а папа был уже на полпути на звуковую ванну, куда его пригласил кассир из супермаркета.

(Звуковая ванна — по сути, метод создания звуков вокруг человека с целью помочь ему расслабиться и помедитировать, — прим)

Может быть, пришло время просто смириться с этим. Может быть, некоторым людям суждено оставаться одинокими существами. Может быть, как бы я ни старалась, в конечном итоге я окажусь здесь.

Я бросаю сумку, скидываю туфли и, шаркая ногами, иду в столовую. Квартира была тщательно убрана с утра.

Со стола для завтрака убрана ненужная почта, стаканы для воды и пакетики из аптеки. Теперь там только маленькая белая коробочка, обернутая золотистой бечёвкой, а рядом с ней клочок бумаги. На редкость неряшливым почерком написано: «Прости, я разминулся с тобой».

Меня охватывает чувство дежавю.

Было легко выбросить папину записку в мусорное ведро. Я точно знала, чего ожидать. Теперь я не могу не надеяться на что-то большее.

Я развязываю бечёвку, открываю коробку и начинаю смеяться.

Помадка.

Коробочка сливочной помадки. Это настолько не впечатляет, что граничит с абсурдом: «Прости, я разминулся с тобой, вот шоколад и сгущённое молоко».

Но самое смешное, что я сделала то же самое с Эшли.

Истерический смех вот-вот перерастёт в откровенные рыдания, когда, о чудо из всех несвоевременных чудес, мой телефон подаёт сигнал о звонке от папы.

— Это шутка? — обращаюсь я ко вселенной и/или пустой квартире.

Я не хочу с ним разговаривать.

Я не хочу ни с кем разговаривать — я даже отклонила звонок мамы по дороге домой, потому что ещё не решила, рассказывать ей о работе в Мэриленде или нет. Я сказала себе, что не хочу обнадёживать её, но, по правде говоря, я не хочу, чтобы мои надежды были ещё выше, чем они есть сейчас.

Мне просто нужно пережить собеседование и «Читательский Марафон», и посмотреть, как всё сложится.

Я отправляю папин звонок на голосовую почту и открываю свой контрольный список дел для «Читательского Марафона», отчаянно желая отвлечься, и просматриваю список вещей, которые нам всё ещё нужны.

Затем я начинаю вытаскивать из шкафа оставшиеся свадебные принадлежности, перебирая, что можно использовать для сбора средств — салфетки, тарелки, искусственные чайные свечи — а что стоит просто отдать на благотворительность. Остальное — платье и всё прочее, что можно продать — по-прежнему у Эшли, и это ещё одна проблема, о которой я сейчас не могу думать.

Я делаю небольшой перерыв, чтобы заказать ужин, затем снова погружаюсь в сортировку и упаковку вещей, пока не слышу стук в дверь — ужин, для которого у меня нет аппетита.

— Можете оставить у двери! — кричу я, вскакиваю и бегу по коридору. Оглядываюсь в поисках свитера, который можно было бы надеть поверх спортивного лифчика. — Я уже заплатила и оставила чаевые при заказе!

Ответа нет.

Затем звук откашливающегося горла.

— Это Питер.

Честно говоря, я чуть не выпаливаю «Какой Питер?», пока снимаю кардиган с крючка и натягиваю его на себя.

Затем всё встаёт на свои места, как будто пуля попала в ствол.

Питер.

Я открываю дверь, почти ожидая, что моя единственная правдоподобная теория будет опровергнута. Не может быть, чтобы Питер Коллинз оказался здесь, на моём пороге.

Вот только он здесь.

— Привет, Дафна, — говорит он с печальной улыбкой. — Могу я войти?

— Эм...

— Всего на минутку, — обещает он, его зелёные глаза блестят, а лоб хмурится в той самой раскаивающейся и в то же время обиженной манере, от которой у меня раньше подкашивались колени. Не то чтобы у него было много поводов это использовать.

Питер всегда был надёжным. Я всегда знала, где он и когда его ждать. Благодаря нашим синхронизированным календарям, местоположению наших телефонов, которым мы делились друг с другом, нашему жёсткому графику, нашему негласному соглашению отправлять текстовые сообщения типа «Выхожу из бара прямо сейчас, скоро увидимся» и «Сбегаю в магазин за молоком, пока ты в душе», было не так много места для ссор.

Мне никогда не приходилось спрашивать «Когда ты вернёшься домой?». Мне никогда не приходилось беспокоиться, что он не вернётся.

Пока, конечно, однажды он не вернулся.

Я слишком потрясена, чтобы спорить. Я распахиваю дверь шире, и Питер заходит внутрь, оглядываясь по сторонам с крайним изумлением, как будто я веду его в проклятую древнюю пирамиду, а не в маленькую, эклектично обставленную квартирку внутри бывшего мясокомбината, переделанного в жилое здание.

— Всё выглядит по-другому, — говорит он, — с тех пор, как я был здесь в последний раз.

Я бросаю на него взгляд через плечо. Смелый шаг — упомянуть, когда он был здесь в последний раз. Чтобы увидеться со своей лучшей подругой, а ныне невестой.

Я издаю неопределённый звук и веду его в гостиную.

И всё это время мне вроде как хочется, чтобы я просто рассмеялась ему в лицо, отказалась произносить хоть слово и просто продолжала хохотать, пока он не уйдёт.

Я жестом указываю на менее удобное из двух наших кресел, и Питер садится, ожидая, когда я последую его примеру. Я не делаю этого.

Его взгляд блуждает по куче свадебного хлама.

— У тебя ещё столько всего есть.

— Завтра планирую ещё одну поезду в секонд-хенд, — вру я.

Он морщится. Я пристально смотрю на него.

После нескольких неловких секунд он говорит:

— Ты отлично выглядишь, Даф.

Да не выгляжу я отлично.

— Я очень занята, Питер.

Уголки его рта изгибаются. Я вижу, как на его языке вертится вопрос, но он качает головой, очевидно, решив не озвучивать его.

Проходит ещё несколько неловких секунд. Его взгляд встречается с моим, задерживается, тлеет.

Я поворачиваюсь, чтобы сложить пару скатертей.

— Я продолжу собирать вещи, пока ты будешь говорить.

— Я сожалею, Дафна, — говорит он.

— Да, ты мне это говорил, — отвечаю я.

— Нет, я имею в виду, прости меня.

Стул со скрипом отодвигается. Я поворачиваюсь и вижу, что он направляется ко мне. Я всё ещё сжимаю в руках скатерть цвета слоновой кости, когда Питер хватает её и удерживает между нами.

— Мне так жаль, — говорит он. — Я был глуп и недальновиден. Всё это было просто погоней за кайфом, и, честно говоря... Думаю, я боялся обязательств. Брака.

Я слегка смеюсь.

— И поэтому ты обручился с другой женщиной?

Питер качает головой.

— Мы не вместе. Мы отменили помолвку.

На мгновение я теряю дар речи.

По комнате словно прокатилось землетрясение небольшой силы.

— Она отменила помолвку, — говорю я.

Он фыркает.

— Это было обоюдное решение. Мы оба поняли, насколько глупыми были. Честно говоря, я думаю, что осознал это в течение недели, но я и так уже всё испортил, и решил, что мне нужно идти до конца.

Кровь шумит у меня в ушах, заглушая его голос.

У меня кружится голова. Множество физических ощущений, но почти никаких эмоциональных.

— Значит, ты знал, что это ошибка, — говорю я, собираясь с мыслями, — и ты собирался... что? Всё равно жениться на ней? Ты разрушил мою жизнь, а потом и её тоже? Из-за... из-за грёбаной гордости?

У него отвисает челюсть, на лице проступает боль. Я никогда с ним так не разговаривала. Это похоже на то, что я выкрикивала в своих самых мрачных ночных фантазиях, но сказать это вслух вовсе не ощущается приятно.

Мне неприятно причинять ему боль.

Потому что, честно говоря, прямо сейчас я не чувствую, что Питер причинил мне боль.

Поступил ли он неправильно? Конечно. Но причинил ли он боль? Нет. Он больше не способен на это.

Я делаю шаг назад.

— Прости. Я не хотела тебе грубить.

Питер качает головой.

— Я это заслужил.

— Заслужил, — соглашаюсь я. — Но всё равно, я не хочу так с тобой обращаться. Я просто... Трудно воспринимать всё это всерьёз. Трудно верить тому, что ты говоришь сейчас, после всей этой лжи.

— Лжи? — он морщит лоб. — Я сказал тебе сразу же, как только что-то случилось с Петрой. Я знаю, что вёл себя как подонок, но я никогда не лгал.

— Ты говорил мне, что между вами ничего не было, — говорю я. — Долгие годы. Ты настаивал, что она тебе совершенно не подходит...

— Она и не подходила, — перебивает он. — В этом и смысл.

—...и что ты никогда не смог бы быть с ней, — продолжаю я.

— Дафна, именно это я и говорю, — возражает он. — Я бы не смог. Я не могу.

— И что ты никогда не воспринимал её в таком плане, — заканчиваю я.

— Я и не воспринимал, — настаивает он. — Не по-настоящему. Когда я говорил тебе всё это, я был искренен. В каждом слове. И теперь я знаю, что это правда. Просто... Мы приближались к нашей свадьбе, Даф. И я испугался. И Петра тоже испугалась, потому что знала, что отношения между ней и мной, вероятно, изменятся. Мы запутались. И я знаю, что в этом нет смысла, потому что я был готов жениться на тебе, так что время для такого рода недоразумений давно прошло. Ты не представляешь, как я сожалею. Я потрачу всю свою жизнь, чтобы загладить свою вину перед тобой. Попытаться вернуться к тому, какими идеальными мы были вместе.

— Питер, прекрати, — говорю я. — Мы не были идеальными. Очевидно же. Иначе этого не могло бы случиться.

— Ладно, — говорит он. — Может, мы и не были идеальными. Но ты была. Ты была идеальна для меня, а я отказался от этого. Я скучаю по твоему милому хихиканью, и я скучаю по походам в гости к Куперу и Сэди с тобой, и по позднему завтраку в «Очаге», и по совместным походам в спортзал, и по ужинам с моей семьёй. Боже, моя семья, Дафна. Они тоже по тебе скучают.

— Я был в таком заблуждении, я думал, что они примут Петру. И её родители были в восторге, но мои... Они знают меня лучше. Они сразу поняли, что это ошибка. Ты часть моей семьи, Дафна. Твоё место — рядом со мной.

Пока он это говорит, я чувствую предательское покалывание в носу, жар приливает к щекам. На глаза наворачиваются слёзы, и я не могу их остановить.

Восприняв это как поощрение, Питер придвигается ближе.

— Мы можем вернуть нашу жизнь, — шепчет он. — Ещё не слишком поздно.

Я не могу удержаться от смеха и вытираю глаза дорожкой для скатерти.

Уже слишком поздно.

Жизнь, которую он описывает — это не то, чего я хочу.

Это правильно в общем смысле и совершенно неправильно в частных деталях.

Надёжный партнёр. Семья. Хорошие друзья, с которыми можно путешествовать, устраивать совместные бранчи с выпивкой и вечеринки на Хэллоуин. Дом.

Но мне не нужен слишком большой дом Питера, в закладной на который не указано моё имя.

И мне не нужны друзья Питера, которым на меня наплевать.

И как бы сильно я ни мечтала стать частью дружной семьи Питера, теперь я понимаю, что никогда не плакала перед ними, никогда не жаловалась на работу и не рассказывала о том, как трудно мне доверять новым людям. Я никогда не произносила при них ни одного ругательства. Их совершенство не привлекало меня — оно меня запугивало. На протяжении всех наших отношений я будто постоянно проходила собеседование, и, как всегда с моим папой, я молилась, чтобы у меня получилось пройти отбор.

И я не знаю, зачем я потратила столько времени и сил, потому что, когда я думаю о семье — о том, к чему я всегда стремилась — я никогда не представляла себе картину Нормана Роквелла.

Это мы с мамой сидим на диване и едим приготовленные в микроволновке корн-доги, а по телевизору показывают сериал «В случае убийства набирайте "М"». Это я выбегаю вечером из библиотеки к её машине, на пассажирском сиденье лежит масляная коробка из пиццерии «Маленький Цезарь», и она шутит: «Я подумала, что сегодня стоит заказать итальянскую кухню».

Это я отрываюсь от созерцания тающего инея на окне гостиной, чтобы приготовить горячее какао из пакетика, и это последнее крепкое объятие в конце очереди на досмотр в аэропорту, и упаковка картонных коробок для переезда с пониманием, что у меня всегда будет то, что мне нужно, независимо от того, сколько я оставлю позади.

Пять месяцев назад моя жизнь была идеальной, но это не та картина, которую я хотела.

И я не хочу его.

Я полностью оставила его в прошлом.

Если какая-то часть меня и задавалась вопросом, была ли эта история с Майлзом просто отвлекающим манёвром, попыткой забыть разрыв или актом мести, то эта часть была жестоко развеяна.

Потому что даже сейчас, в моём горе, ни одна частичка меня не ухватилась за возможность вернуться к тому, как всё было раньше.

— Прости, Питер, — говорю я. — Я не хочу этого.

Его голос дрожит.

— Ты не можешь говорить это всерьёз, Даф.

— Я серьёзно, — шепчу я.

Уголки его рта опускаются. Интересно, думает ли он о том же, о чём и я — что это ироничные последние слова для наших отношений.

(В оригинале Дафна говорит I do. Ирония в том, что при заключении брака, в ответ на вопрос "согласны ли вы взять в мужья..." она бы тоже отвечала I do, — прим)

Питеру требуется несколько секунд, несколько кивков и покашливания, чтобы взять себя в руки.

Затем он направляется к двери. Включается мой ген гостеприимной хозяйки, и я провожаю его, выпроваживаю из своего дома и жизни.

Он открывает дверь и выходит в коридор, но не уходит. Вместо этого он стоит там, возможно, обдумывая какую-то последнюю попытку, а может, жест «пошла ты».

Наконец, он поворачивается ко мне лицом.

— Если тебе нужно где-то остановиться, ты можешь вернуться домой, пока ищешь. Я лягу спать на диване.

Питер читает непонимающее выражение на моём лице, и я замечаю в его не-совсем-улыбке что-то похожее на самодовольство.

— Они снова сойдутся, — говорит он. — Ты ведь это знаешь, верно?

Я смотрю на него, полная решимости ничего не говорить, даже когда внизу моего живота открывается пропасть, и всё рушится, проваливаясь в неё.

— Он и так потратил весь день, помогая ей перевозить вещи, — говорит Питер.

— Что? — я не хочу доставлять ему удовольствие, это просто вырывается само собой. И он хватается за это, почти улыбаясь.

— Вчера, — поясняет он. — Примерно через пять минут после того, как мы расстались, он приехал и помогал ей с переездом. Ты правда думаешь, что они расстались навсегда, Дафна?

Я прижимаю локти к бокам, чтобы унять дрожь.

Чтобы скрыть, что внутри у меня бушует ураган. Не спокойный эпицентр бури, а острые углы, разрывающие всё в клочья.

Он не прав. Он должен ошибаться.

Даже если это не так, это не имеет значения.

Я не по этой причине не возвращаюсь к Питеру, хотя теперь я понимаю, что он так думает.

Что я бы никогда не отказала ему, если бы не было кого-то другого. Что я всегда предпочла бы быть с кем-то, а не одна, даже если этот человек мне совершенно не подходит.

Даже в этот мрачный момент я ощущаю прилив чего-то прохладного и светлого.

Надежды, или облегчения, или крошечного проблеска радости, тончайшего лучика надежды на фоне угольно-чёрной тучи. Потому что он ошибается.

Я не хочу быть частью неправильных «мы». Я лучше буду сама по себе, даже если сейчас это причиняет боль.

Когда-нибудь я буду в порядке, когда-нибудь.

— Прощай, Питер.

Я закрываю дверь.