Среда, 1 мая

108 дней до того, как я могу уехать

Некоторые люди — прирождённые рассказчики. Они знают, как создать атмосферу, зайти под правильным углом, когда сделать паузу для усиления драматического эффекта или забыть о неудобных деталях.

Я бы не стала библиотекарем, если бы не любила истории, но у меня никогда не получалось рассказывать свои собственные.

Если бы я получала по центу за каждый раз, когда я прерывала свой собственный рассказ, чтобы усомниться, действительно ли это произошло во вторник или в четверг, то у меня было бы по меньшей мере сорок центов, а это слишком большой кусок моей жизни, потраченный впустую на слишком маленькую сумму.

У Питера, напротив, не было бы ни цента, зато имелась восторженная аудитория.

Мне особенно нравилось, как он рассказывал нашу историю, о том дне, когда мы встретились.

Это было поздней весной, три года назад. В то время мы жили в Ричмонде, всего в пяти кварталах от его элегантной квартиры в итальянском стиле и моей убогой, не совсем шикарной версии того же жилья.

По дороге домой с работы я свернула в парк, чего никогда не делала, но погода стояла прекрасная. На мне была шляпа с широкими полями, которую я никогда не носила, но мама прислала её мне по почте неделю назад, и мне показалось, что я обязана хотя бы попробовать и надеть её. Я читала на ходу — а я поклялась перестать это делать, потому что неделями ранее чуть не попала под колёса велосипеда — когда внезапно тёплый ветерок подхватил поля шляпы. Она сорвалась с моей головы и упала на куст азалии. Прямо к ногам высокого красивого блондина.

Питер говорил, что это ощущалось как приглашение. Смеялся, почти самоуничижительно, и добавлял: «До этого я никогда не верил в судьбу».

Если это была судьба, то разумно предположить, что судьба немножко ненавидит меня, потому что, когда он наклонился, чтобы поднять шляпу, новый порыв ветра подбросил её в воздух, и я погналась за ней прямо в мусорный бак.

Металлический, прикрученный к земле.

Моя шляпа приземлилась на груду выброшенной лапши ло мейн, край бака врезался мне в грудную клетку, и я, захрипев, шлёпнулась в траву. Питер описывал этот инцидент как «восхитительно неуклюжий».

Он опустил ту часть, где я выкрикивала череду ругательств.

«Я влюбился в Дафну, как только оторвал взгляд от её шляпы», — говорил он, не упоминая о лапшинке в моих волосах.

Когда он спросил, всё ли со мной в порядке, я ответила: «Я убила велосипедиста?»

Он подумал, что я ударилась головой. (Нет, просто я создаю ужасные первые впечатления)

В течение последних трёх лет Питер при каждом удобном случае рассказывал Нашу Историю. Я была уверена, что он включит это и в наши клятвы, и в свою речь на свадьбе.

Но потом случился его мальчишник, и всё изменилось.

История завалилась на бок. Нашла новую точку зрения. И в этом новом изложении я больше не была главной героиней, а вместо этого стала небольшим осложнением, которое всегда будет использоваться, чтобы оживить их историю.

Дафна Винсент, библиотекарша, которую Питер вытащил из мусорного бака, чуть не женился на ней, а затем бросил на следующее утро после мальчишника ради своей «платонической» «лучшей» «подруги» Петры Комер.

С другой стороны, зачем ему вообще понадобилось бы рассказывать их историю?

Все, кто окружал Питера Коллинза и Петру Комер, знали их историю: как они познакомились в третьем классе, когда их всех рассадили в алфавитном порядке, и сблизились из-за общей любви к покемонам. Как вскоре после этого их матери подружились, сопровождая их на экскурсию в аквариум, и их отцы тоже последовали их примеру.

В течение последней четверти века Коллинзы и Комеры проводили отпуск вместе. Они отмечали дни рождения, устраивали рождественские бранчи, украшали свои дома фотографиями в рамках ручной работы, на которых лица Питера и Петры ослепительно улыбались под какой-то вариацией фразы «ЛУЧШИЕ ДРУЗЬЯ НАВЕКИ».

Это, по словам Питера, делало его и самую великолепную женщину, которую я когда-либо встречала, скорее двоюродными братом и сестрой, нежели друзьями.

Как библиотекарю, мне действительно следовало бы уделить минутку размышлениям о «Мэнсфилд Парке» или «Грозовом Перевале», обо всех этих любовных историях и извращенной готике, в которых два главных героя, выросшие бок о бок, достигают совершеннолетия и заявляют о своей вечной любви друг к другу.

Но я этого не сделала.

И вот теперь я здесь, сижу в крошечной квартирке, просматриваю странички Петры в социальных сетях и вижу каждую деталь её новых отношений с моим бывшим женихом.

Из соседней комнаты так громко звучит «All By Myself» в исполнении Джейми О'Нила, что журнальный столик аж дрожит. Мой сосед, мистер Дорнер, стучит в стену.

Я почти не слышу его, потому что только что дошла до фотографии Питера и Петры, зажатых между парами их родителей на берегу озера Мичиган — шесть необыкновенно привлекательных людей, улыбающихся необыкновенно белозубыми улыбками, с подписью: «Самое лучшее в жизни стоит того, чтобы подождать».

Как по команде, музыка становится громче.

Я захлопываю ноутбук и отдираю себя от дивана. Эта квартира была построена ещё до глобального потепления, когда жители северной части Мичигана не нуждались в кондиционерах, но сейчас только первое мая, а к полудню квартира уже превращается в кирпичную печь.

Я пересекаю коридор спальни и стучу в дверь Майлза. Он не слышит меня из-за Джейми. Я стучу громче.

Музыка смолкает.

Шаркающие шаги приближаются. Дверь распахивается, и из-за неё веет туманом травки.

Тёмно-карие глаза моего соседа по комнате порозовели, и на нём нет ничего, кроме боксёров и причудливого вязаного пледа, накинутого на плечи, как очень грустный супергеройский плащ. Учитывая общий климат в нашей раскалённой квартире, я могу только предположить, что это сделано из скромности. Кажется, это перебор для мужчины, который буквально вчера вечером настолько забыл, что я живу с ним, что принимал душ с открытой дверью.

Его шоколадно-каштановые волосы торчат во все стороны. Его борода в тон — настоящий хаос. Он прочищает горло.

— Что такое?

— Всё в порядке? — спрашиваю я, потому что, хотя я привыкла к взъерошенному Майлзу, я не привыкла слышать, как он слушает самую грустную песню в мире на максимальной громкости.

— Ага, — говорит он. — Всё хорошо.

— Не мог бы ты сделать музыку потише, — прошу я.

— Я не слушаю музыку, — говорит он совершенно серьёзно.

— Ну, ты поставил её на паузу, — говорю я на случай, если он действительно слишком под кайфом, чтобы вспомнить, что происходило более трёх секунд назад. — Но она очень громкая.

Он потирает бровь тыльной стороной ладони и хмурится.

— Я смотрю фильм, — говорит он. — Но я могу сделать потише. Извини.

Сама того не желая, я заглядываю ему через плечо, чтобы получше присмотреться.

В отличие от остальной части нашей квартиры, которая была идеально прибрана, когда я въехала, и до сих пор остаётся идеально прибранной, в его комнате царит ужасающий беспорядок. Половина его пластинок сложена на ящиках из-под молока, в которых им якобы место. Его кровать не застелена, одеяло смято, простыня не заправлена. Две потрёпанные фланелевые рубашки торчат из почти закрытых ящиков его комода, словно маленькие привидения, которых он там придавил в момент бегства.

В отличие от кремовых и серо-коричневых тонов моей комнаты, его интерьер представляет собой беспорядочную, уютную смесь ржавого, горчичного и зелёного в стиле семидесятых. Там, где мои книги аккуратно расставлены на книжном шкафу и полке, которую я установила над окном, его (очень немногие) лежат на полу обложками вниз, с потрескавшимися корешками. На его письменном столе разбросаны руководства по электронике, инструменты и открытая упаковка кислых мармеладок, а на подоконнике между несколькими на удивление живыми комнатными растениями горит ароматическая палочка.

Однако моё внимание привлекает его телевизор. На экране изображение тридцатилетней Рене Зеллвегер, которая щеголяет в красной пижаме и орёт песню в свёрнутый журнал как в микрофон.

— Боже мой, Майлз, — говорю я.

— Что? — спрашивает он.

— Ты смотришь «Дневник Бриджит Джонс»?

— Это хороший фильм! — восклицает он, немного оправдываясь.

— Это отличный фильм, — говорю я, — но эта сцена длится около минуты.

Он фыркает.

— И что?

— Так почему же она повторяется по кругу как минимум, — я проверяю свой телефон, — последние восемь минут?

Его тёмные брови сошлись на переносице.

— Тебе что-то нужно, Дафна?

— Не мог бы ты просто сделать потише? — говорю я. — В шкафчиках дребезжат тарелки, а мистер Дорнер пытается проломить стену в гостиной.

Ещё одно шмыганье носом.

— Хочешь посмотреть? — предлагает он.

Здесь?

Слишком велик риск заболеть столбняком. Конечно, это не слишком великодушная мысль, но недавно я исчерпала свой запас великодушия. Вот что происходит, когда твой спутник жизни уходит от тебя к самой милой, солнечной и симпатичной женщине в штате Мичиган.

— Мне и так нормально, — говорю я Майлзу.

Мы оба просто стоим там. Наше взаимодействие обычно этим и ограничивалось. Я собираюсь побить рекорд. У меня першит в горле. Глаза горят. Я добавляю:

— И не мог бы ты, пожалуйста, не курить в помещении?

Я бы попросила раньше, но формально квартира принадлежит ему. Он оказал мне огромную услугу, разрешив переехать к нему.

С другой стороны, не похоже, что у него было много вариантов. Его девушка только что переехала.

В мою квартиру.

К моему жениху.

Ему нужно как-то компенсировать ту половину их общей арендной платы, которую обычно платила Петра. Мне нужно было где-то переночевать. Я сказала «переночевать»? Я имела в виду поплакать.

Но я здесь уже три недели, и мне надоело приходить на работу, пахнущей так, словно я только что вернулась с концерта наименее известного из спин-оффов группы Grateful Dead.

— Я высовываю голову из окна, — говорит Майлз.

— Что? — спрашиваю я.

Я сразу же представляю себе шоколадного лабрадора, едущего в машине с открытой пастью и щурящимися от ветра глазами. В те несколько раз, когда мы с Майлзом встречались до всего этого, на неловких двойных свиданиях с нашими теперь уже сошедшимися партнёрами, именно такое впечатление он и производил. Дружелюбный и поджарый, со вздёрнутым носом, придающим ему немного озорной вид, и зубами, которые как-то слишком идеально контрастируют с его небритым лицом.

События последних трёх недель придали ему немного дикий вид — лабрадор, которого укусил оборотень и которого бросили обратно в приют. Если честно, его можно понять.

— Я высовываюсь из окна, когда курю, — поясняет он.

— Окей, — говорю я. Это всё, что у меня есть. Я поворачиваюсь, чтобы уйти.

— Ты уверена, что не хочешь посмотреть фильм? — спрашивает он.

О, боже.

Правда в том, что Майлз кажется хорошим парнем. Действительно хорошим парнем! И наверное, то, что он сейчас чувствует, сравнимо с моим собственным полным эмоциональным опустошением. Я могла бы принять его предложение, пойти посидеть в его комнате на незастеленной кровати и посмотреть романтическую комедию, одновременно впитывая в себя через поры полторы тысячи граммов дыма травки. Может, было бы даже неплохо немного притвориться, что мы друзья, а не незнакомцы, оказавшиеся вместе в ловушке этого кошмара расставания.

Но есть и лучшее применение моему вечеру среды.

— Может быть, как-нибудь в другой раз, — говорю я и возвращаюсь к своему компьютеру, чтобы продолжить поиски новой работы, подальше от Питера и Петры и подальше от Вэнинг-Бэй, штат Мичиган.

Интересно, нужен ли в Антарктиде детский библиотекарь?

Сто восемь дней, а потом я уеду отсюда.