Суббота, 3 августа

14 дней до «Читательского Марафона»

В субботу утром происходят две вещи.

Во-первых, Эшли звонит на работу и сказывается больной, и Лэндону приходится её подменить. Во-вторых, разражается шторм, из-за которого все жители Вэнинг-Бэй сидят в помещениях, а большинство из тех, кому ещё не исполнилось восьми — в библиотеке.

Мне приходится носиться туда-сюда до тех пор, пока не приходит время собирать материалы для «Часа Историй», и в этот момент автоматические двери со свистом открываются, впуская внутрь отдалённый раскат грома и струи дождя, а также Майлза Новака.

Он останавливается на коврике у дверей, чтобы взъерошить мокрые волосы, как собака, отряхивающаяся после купания, и я подавляю очарованную улыбку.

Однако, когда он поднимает глаза и замечает, что я наблюдаю за ним, он не улыбается в ответ. Моя улыбка исчезает, когда он подходит и ставит стакан на мой стол.

— Принёс тебе чай.

— Спасибо.

Я чувствую, что он ждёт, поэтому делаю глоток, ощущая, как пряная сладость прокатывается от кончика языка к позвоночнику.

— Вкусно, — подтверждаю я. — Ты проделал весь этот путь, чтобы принести мне это?

Он криво усмехается.

— Я проделал весь этот путь, чтобы послушать истории.

Я выглядываю из-за его спины, почти ожидая увидеть Старфайр, одетую в страусиные перья, и моего папу в канадском смокинге, идущего следом.

(Канадский смокинг — это когда человек надевает джинсовые брюки и джинсовую куртку, — прим)

Майлз опускает взгляд на свои руки, опирающиеся на стол, и прочищает горло.

— Ах, так вот.

— Они не придут, — говорю я. — Верно?

Он медленно вдыхает. У меня сводит желудок. Я делаю всё возможное, чтобы пресечь это.

В этом нет ничего особенного. Если уж на то пошло, это облегчение. Я всегда чувствую себя неловко, когда во время «Часа Историй» за мной наблюдают люди, не имеющие отношения к библиотеке. Теперь я могу спокойно закончить свой рабочий день и встретиться с папой и Старфайр в баре для метания топоров, который ей так понравился.

Майлз всё ещё смотрит на меня, как на щенка, которому он только что случайно наступил на лапу.

— Всё в порядке, — заверяю я его. — Я просто читаю книгу вслух детям. Это не мой дебют на Бродвее.

— Нет, я знаю, просто... — его взгляд скользит поверх моего плеча и снова возвращается ко мне. — Тебе, наверное, стоит пойти подготовиться, да?

В том, как он это произносит, я чувствую пустоту, в которой витает что-то недосказанное.

Моё сердце учащённо бьётся.

— В чём дело?

— Ни в чём, — отвечает он. — Это может подождать.

— Ты меня пугаешь, — говорю я.

— Я вовсе не стремлюсь к этому, — говорит он.

— Но именно это ты и делаешь, — говорю я. — Просто скажи мне, что происходит, иначе я не смогу сосредоточиться.

Он отодвигается от стола, хватаясь руками за край, и выдыхает.

— Я не продумал это как следует.

— Майлз.

— Они уехали, Дафна.

— Уехали? — переспрашиваю я. — Кто?

— Твои родители, — говорит он. — Твой папа и Старфайр. Они в последнюю минуту получили приглашение встретиться с друзьями в Макино.

Я бросаю взгляд на свой телефон. Он лежит на столе лицевой стороной вверх. Новых сообщений нет. Никаких объяснений.

Конечно, нет. Такого никогда не было. Объяснение читается между строк: подвернулось что-то получше.

У меня нет причин удивляться. Есть все основания ничего не чувствовать. Это то, чего я должна была ожидать.

«Пригласили в последнюю минуту», — сказал Майлз.

«Встретиться с друзьями в Макино».

Без сомнения, это был тот самый «друг», которого он завёл вчера. Какой-то парень, владелец отеля, которому нравится рок-группа Grateful Dead. По крайней мере, я бы так предположила, если бы меня спросили. И я верю в это. Потому что папа сам мне об этом не сказал.

Майлз бормочет:

— Он оставил тебе записку.

Я переворачиваю телефон лицевой стороной вниз, ища среди беспорядка сегодняшние книги для «Часа Историй», но мои руки кажутся неуклюжими, как будто мой мозг только учится ими управлять.

— Я говорил ему позвонить, — продолжает Майлз.

Я нахожу книги, и меня охватывает лёгкое облегчение от ощущения чего-то твёрдого в моих руках.

— Не в его стиле.

Майлз тянется через стол и обхватывает моё запястье одной рукой, проводя большим пальцем по венам.

— Мне жаль. Мне следовало подождать, прежде чем сказать тебе.

Я не могу удержаться от смешка.

— Нет, правда, Майлз. Лучше, если я узнаю сейчас.

Иначе я бы продолжала ждать, когда он появится.

Ждать, ждать, ждать.

— Тебе пора на работу, — говорю я.

Я не хочу, чтобы меня видели в таком виде.

Я хочу, чтобы меня оставили наедине с моим смущением и болью.

В конце концов, мне было относительно легко отпустить Питера, принять его действия как доказательство правды: наши отношения, наша совместная жизнь, его чувства ко мне никогда не были такими, какими я их себе представляла.

И я перестала тосковать по нему, когда приняла это, потому что как я могла скучать по тому, кого не существовало?

Так почему же я не могу сделать то же самое со своим отцом? Почему я не могу перестать скучать по отцу, которого у меня никогда не было?

Почему он вызывает эту постоянную тупую боль в моём сердце?

Я знала, что он не изменится. Но какая-то часть меня продолжала надеяться, что я изменилась настолько, что он не сможет причинить мне боль, или что эта моя новая ипостась будет той, ради которой стоит оставаться рядом.

Что я исправила то, что во мне сломано настолько, что меня нельзя любить.

Я прочищаю горло.

— Иди на работу, Майлз. Я в порядке.

Нормально.

Нормально.

Нормально.

С тобой всё может быть нормально.

Его пальцы разжимаются. Он отступает на шаг.

— Я взял отгул. Я думал, ты... — он замолкает.

— Мне не нужно, чтобы ты нянчился со мной, — огрызаюсь я, затем пытаюсь смягчить свой голос: — Поверь мне, в этом нет ничего нового. Пожалуйста, уходи.

Он долго изучает меня. Затем он отталкивается от стола, убирая с него руки.

— Да. Понял.

И затем он уходит.

По крайней мере, на этот раз я была тем, кто попрощался первым.

* * *

Когда я возвращаюсь домой, Майлз в своей комнате разговаривает по телефону, его голос повышается от раздражения, чуть ли не надламывается.

— Мне всё равно, — говорит он. — Тебе не следовало этого делать.

Его голос понижается до неразборчивого бормотания, затем замолкает. Я осознаю, что всё это время стояла в коридоре и подслушивала, только когда дверь его спальни распахивается и меня застукали с поличным.

Он резко останавливается.

У меня щемит в груди при виде него, такого неряшливого, неопрятного, такого знакомого. Я хочу спрятаться от него и хочу, чтобы он обнял меня. Я хочу извиниться за то, что сделала раньше, и хочу никогда больше не говорить об этом.

— Привет, — выдавливаю я.

— Привет, — говорит Майлз.

Проходит одно напряжённое мгновение.

— Я всё ещё не хочу разговаривать, — говорю я.

Он кивает.

— Я даже думать не хочу, — продолжаю я. О чём тут думать? Мой папа такой, каким он всегда был, и я тоже такая, какой всегда была.

Хоть на одну ночь я хотела бы притвориться. Я бы хотела быть кем-то другим. Не чопорной, не травмированной, не той, кого бросают.

Не той, кто ждёт или изучает папину записку, как старую карту сокровищ, как будто если я смогу разобрать выцветшие каракули, всё обретёт смысл.

Я с трудом сглатываю.

— Ты отведёшь меня куда-нибудь?

Майлз удивлённо приподнимает бровь.

— Куда бы ты хотела пойти?

Я с трудом сглатываю.

— Просто... туда, где я никогда не была.

Куда-нибудь, где ничего не будет напоминать мне о Питере, или о моём отце, или о других временах, когда меня было недостаточно.

Я говорю:

— Если ты занят...

Майлз перебивает меня:

— Я принесу ключи.

Первые несколько минут в своем грузовике он слишком буквально воспринимает мою просьбу не говорить.

Я не выдерживаю первой, и мой голос срывается.

— Прости, что была груба. С твоей стороны было очень мило изменить планы, чтобы я почувствовала себя лучше.

На светофоре Майлз оборачивается. Он делает вдох, затем закрывает рот, как будто только что решил ничего не говорить.

— Что? — спрашиваю я.

— Ничего, — лжёт он.

— Давай же, — уговариваю я его. — Скажи мне.

— Просто... — он качает головой. — Ты всегда думаешь, что я такой бескорыстный. Как будто тебе не приходило в голову, что я могу захотеть провести с тобой время. Поэтому, когда ты отказываешь мне, я должен гадать, то ли ты просто не чувствуешь того же, то ли ты думаешь, что оказываешь мне какую-то услугу. И мне никогда не удаётся понять.

Моё сердце словно обожжено. В горле ком. Я не уверена, что и сказать.

Позади нас кто-то сигналит, и Майлз снова переводит взгляд на дорогу. Загорается зелёный свет. Он проезжает через перекрёсток.

* * *

Мы съезжаем на обочину, поворот дороги скрывает нас из виду, а слева и справа нас окружает лес.

— Где мы?

Он открывает свою дверцу.

— В кое-каком новом месте.

Я вылезаю из машины и пытаюсь открыть приложение с картой на телефоне. У меня нет сети.

— Сюда, — Майлз ведёт меня в лес, по песчаной, присыпанной сосновыми иголками земле. Это долгая прогулка, не меньше получаса, прежде чем деревья расступаются и перед нами появляется сине-зелёная вода, простирающаяся дальше, чем я могу видеть — тонкая полоса тёмно-синего цвета там, где небо сливается с водой у горизонта.

Солнце висит низко и ослепительно ярко. Я поворачиваю голову навстречу ветру, чтобы посмотреть на берег. Вдалеке в воду вдаётся бледный выступ скалы, закрывающий бухту от посторонних глаз. Чахлые деревца вырастают из камня под странными, причудливыми углами, и все они белые, как песок.

— Вау, — выдыхаю я.

Майлз мычит в знак согласия.

Я поворачиваюсь в другую сторону, мой взгляд следует за пляжем, пока лес не заканчивается и всё остальное справа от нас тоже не скрывается из виду.

Никого. Только мы и пара выбеленных временем полых кусков древесины, разбросанных по берегу.

— Это, — говорит Майлз, — мой любимый пляж.

Я дотрагиваюсь до ключицы, к горлу подкатывает комок. Ветер треплет его волосы, его борода снова густая, а свет, отражающийся в его тёмных глазах, заставляет их искриться.

Моё сердце трепыхается так, словно пытается подняться над волной. Как будто я могу утонуть, глядя на него.

Я отвожу взгляд и направляюсь к сверкающей воде.

Я расстегиваю пуговицы на своей кофточке, снимаю туфли и брюки, оставляя за собой след на влажном песке.

Я вхожу в воду, приготовившись к холоду, но после того, как утренний шторм прекратился, день выдался жарким, и вода в озере стала приятно тёплой. Прилив бьёт мне по голеням. Я хочу погрузиться в воду полностью, но здесь песчаная отмель, поэтому я перехожу на бег трусцой, а вода замедляет моё продвижение, и бедра горят.

Майлз стоит у кромки воды, прикрывая глаза от света.

— Ты идёшь? — кричу я ему, перекрывая шум воды.

Я вижу, что он смеётся, но не слышу его, и у меня такое чувство, будто меня ограбили, лишив этого звука.

Он снимает рубашку и брюки и подходит ко мне лёгкими, ленивыми шагами.

Он набирает скорость, когда добирается до меня. Вода доходит мне до бёдер и живота, когда Майлз обхватывает меня за талию и отрывает от дна. Я визжу и хохочу от неожиданности, и он тащит меня глубже, пока я обхватываю его руками.

— Не роняй меня, — говорю я, и мой голос тонет в грохоте воды.

Он полноценно берёт меня на руки и несёт, вместо того чтобы просто тащить за собой.

— Никогда, — говорит он.

При каждом шаге вода обдаёт нас брызгами, и вот мы уже на такой глубине, что она захлёстывает меня, перетекает через руки Майлза и скользит по моему животу. Он останавливается и покачивает меня взад-вперёд, мои пальцы ног скользят по тёплой поверхности воды.

Я закрываю глаза, и все ощущения умножаются: солнечные лучи, падающие на моё лицо, руки Майлза, обхватывающие мою спину и колени, то, как при каждом вдохе его живот прижимается к моему боку, ленивые крики чаек вдалеке, шершавость песка на моих ступнях, и полная безопасность.

Как будто находишься в материнской утробе. Как будто лежишь летним днём на стёганом одеяле во дворе нашего старого дома, в котором мы жили с папой, и ногам щекотно от того, что по моей икре забирается мокрица. Как будто сидишь между библиотечными стеллажами, где никого нет рядом и есть хороший выбор.

Я открываю глаза, и теперь его вид — эти взъерошенные волосы, его загорелое веснушчатое лицо и щетинистый подбородок, эти шоколадно-карие глаза — пронизывает меня насквозь, словно тысяча пробуждений от тысячи маленьких лодок с Майлзами под парусами, направляющихся прямо к моему сердцу.

— Спасибо, что привёз меня сюда, — бормочу я.

Его взгляд мягко останавливается на мне.

— Я уже говорил тебе. Я сделал это не из вежливости.