Мы едем домой с открытыми окнами, в воздухе пахнет соснами и завывает ветер.

Остановившись на красный сигнал светофора, Майлз смотрит на меня через тёмный салон грузовика и кладёт свою руку на мою, покоящуюся на сиденье. Моё сердце трепещет как колибри, где-то в глубине моего горла. Я накрываю его ладонь своей, позволяя его пальцам скользнуть между моими.

Мы держимся друг за друга всю дорогу до дома, пересекаем тротуар, направляемся к нашему дому, поднимаемся по лестнице.

Он открывает дверь, втаскивает меня в тёмную квартиру, прижимает к двери.

Наше дыхание прерывистое. Моё сердце бешено колотится в груди.

Мы вплотную приблизились к краю пропасти, к которому скользили всё лето, и я до сих пор пытаюсь уговорить себя остановиться, когда Майлз целует меня.

Грубый, захватывающий дух поцелуй, от которого у меня подкашиваются ноги. Поцелуй, который ломает всю мою силу воли. Мои руки скользят по его затылку, зарываясь в его всё ещё влажные волосы, и его бёдра прижимаются к моим, и долгие месяцы желания вибрируют между нами.

Поцелуй становится глубже, его язык у меня во рту, его зубы на моей губе, его стон скользит вниз по моему горлу и оседает где-то внизу живота. Его рука скользит вниз по моей груди, обхватывая мою грудь через влажную рубашку, и я теряю терпение.

Я тянусь к пуговицам на его брюках. Он помогает мне расстегнуть их. Я стягиваю с него рубашку. Он проделывает то же самое с моей, и они обе оказываются на полу. Мы врезаемся друг в друга и направляемся на кухню. Майлз подводит меня спиной к кухонному шкафчику, его шершавые руки скользят по мне, расстёгивают лифчик, стаскивают его с меня, затем прижимают мои бёдра к столешнице, пока он смотрит на меня.

— Великолепная, — говорит он отрывисто.

Я притягиваю его к себе и задыхаюсь, ощущая, как его грудь прижимается к моей. Он усаживает меня на столешницу и придвигается ближе, наши тела беспокойно двигаются друг против друга, пытаясь найти все точки соприкосновения, мои бёдра плотно прижаты к его бедрам.

Теперь, когда я его узнала, целоваться с ним стало совсем по-другому. Теперь я понимаю, что беззаботный Майлз, с которым я познакомилась вначале — это только его верхний слой, что его беспечная манера идти по жизни — результат самоконтроля, но под этой оболочкой он хочет.

Последний кусочек чизкейка.

Последний глоток вина.

Бодрящей прохлады озера.

Чтобы его поцеловали.

Чтобы его обнимали.

Чтобы его защищали.

Он хочет всего этого, даже того, о чём никогда не позволял себе просить или никогда не позволит себе иметь.

Его рука скользит по моему затылку и зарывается в волосы, когда наш поцелуй становится грубее.

Дрожь, пробегающая по моему животу, заставляет меня чувствовать себя лёгкой, наполненной гелием. Наши зубы клацают друг о друга. Прерывистый смех, его или мой, а затем более глубокий поцелуй. Мои руки скользят по его спине, ногти царапают его покрывшиеся мурашками плечи.

Я люблю то, какова его кожа на ощупь, какая она сухая от пребывания на свежем воздухе, а запах винодельни никогда полностью не выветривается.

Я хочу, чтобы он знал, что мне это нравится, поэтому я говорю ему шёпотом прямо у его уха, и Майлз утыкается носом в моё горло, проводит рукой по моей груди, прижимаясь ко мне так тесно, что я едва могу дышать.

Затем он опускается между моими коленями, его руки легко скользят по моим ногам, его тёплый и тяжёлый рот касается низа моего живота, изгиба моего бедра, а затем, скосив глаза на меня, оказывается у меня между бёдер. Я откидываюсь назад, опираясь на ладони, дыхание учащается, когда Майлз отодвигает в сторону моё нижнее бельё, прижимается ко мне губами, шепчет моё имя тихим голосом, от которого всё во мне напрягается. Я подаюсь бёдрами навстречу, его руки скользят за меня, направляя мои движения, пока я не чувствую, что не могу дышать, ничего не вижу, что моё сердце может выскочить из груди, если я не смогу получить от него больше.

— Презервативы? — шепчу я.

Его глаза впиваются в мои, тёмные, как чернила.

— Ты хочешь этого?

Я знаю, что он имеет в виду: не «Ты хочешь воспользоваться презервативом?», а «Ты хочешь сделать что-то, что требует использования презерватива?», и я почти смеюсь, потому что не могу представить, чтобы было более очевидно, чего я хочу.

— Да, — отвечаю я, — если ты тоже хочешь.

Майлз встаёт и сжимает мою шею сзади.

— Оставайся здесь.

Когда он возвращается, то бросает полоску презервативов на столешницу и снова притягивает меня к себе, страстно целуя, пока мы возимся с брюками друг друга. Я первая снимаю его брюки, обхватываю его рукой, и его голова падает на моё плечо, его мышцы напрягаются так, что это вызывает во мне восторг. Я мягко отталкиваю его за плечо, наши взгляды встречаются, когда я соскальзываю со стойки и опускаюсь перед ним на колени.

— Ты не обязана, — бормочет он.

— Я хочу, — говорю я ему. И я правда хочу, как никогда раньше. Его рука зарывается в мои волосы, когда я беру его в рот, и из его горла вырывается хриплый звук. Он двигается вместе со мной, мои руки поднимаются по его бедрам, направляя его.

— Дафна, — хрипло произносит Майлз, качая головой. — Хватит.

И это хорошо, потому что от звуков его возбуждения мне становится трудно продолжать. Он притягивает меня вверх, наши губы сливаются воедино, пока его руки скользят по мне, стягивая с меня брюки, а затем и нижнее бельё. Впервые мы полностью обнажены вместе, и это волнующе, пугающе и чувственно — ощущать, как его руки обнимают меня, как наши бёдра переплетаются, чувствовать его пульс в самых разных местах, когда он наклоняется, чтобы запечатлеть поцелуй на моей трапециевидной мышце, потом ещё один на виске, и, наконец, нежный поцелуй на моих губах.

Несколько секунд мы остаёмся нежными, деликатными, но вскоре желание берёт верх. Майлз разворачивает меня за бёдра, прижимает к столешнице и устраивается между моих ног, дразня меня до тех пор, пока я чуть ли не плачу, подаваясь назад, навстречу ему, умоляя его.

Я слышу, как рвётся фольгированная упаковка, и нетерпеливо прижимаюсь к нему, и через несколько секунд он наконец-то медленно входит в меня, и я вскрикиваю. Вся моя спина покрывается мурашками, когда его руки скользят по мне, опускаются на бёдра, лихорадочно направляя меня обратно к нему. Одной рукой он обнимает меня за талию, устраиваясь между моих бёдер, когда мы двигаемся вместе.

Край столешницы впивается мне в талию. Кончики его пальцев впиваются в моё бедро.

— Ещё, — говорю я. Такого понятия, как «достаточно», попросту не существует.

Майлз отстраняется достаточно надолго, чтобы я снова повернулась лицом к нему. Мы возимся на протяжении нескольких головокружительных, отчаянных секунд, а затем оказываемся на кухонном полу, и он покусывает меня, и я облизываю его, и мои бёдра обвиваются вокруг его талии. Наша кожа скользкая от пота, его бёдра двигаются, проникая в меня. Как я и хотела. Так, как мне было нужно.

Я осознаю, что произнесла это вслух, когда Майлз отвечает.

— Ты не представляешь, как сильно я хотел этого, Дафна. Как сильно я нуждался в тебе.

— Майлз, — умоляю я. Такое чувство, что не только моё тело вот-вот развалится на части, как будто и моё сердце трещит по швам, и это пугающее, уязвимое чувство — вот так сломаться перед ним, оказаться так неожиданно и полностью в его власти.

Его руки обхватывают моё лицо, наши тела двигаются в одном ритме.

— Я знаю, — шепчет Майлз. — Я держу тебя.

Так что я отпускаю себя. Я ломаюсь, развязывая всё до последнего узелка, и он прикусывает моё плечо, когда тоже дрожит, проливаясь во мне.

Волны ощущений проносятся сквозь меня, звук нашего дыхания отдаётся в моих ушах, а свет танцует на тыльной стороне моих век.

Волны отступают, наши сердца всё ещё колотятся, и он соскальзывает с меня, прижимает меня к своей груди, пока мы переводим дыхание.

Я прикрываю глаза рукой, когда меня накрывает волна смеха.

— Дафна? — спрашивает Майлз хриплым от тревоги голосом. — Что не так?

Он опускает мою руку, чтобы встретиться со мной взглядом.

— Ничего, — вырываюсь я.

— Тогда почему ты смеёшься? — говорит он с сомнением.

Я с трудом понимаю свою реакцию.

— Наверное, потому, что я счастлива.

Его улыбка становится шире. Он наклоняется, чтобы поцеловать меня, и его губы нежно касаются меня. Я тоже улыбаюсь, наши зубы слегка клацают. Он убирает с моего лба пряди волос, мокрых от пота.

— Ты потрясающая, — тихо говорит он, и я снова смеюсь. Он искоса бросает на меня сонную улыбку. — Что в этом смешного?

Я отвечаю:

— Ты так говоришь, будто я устроила какую-то акробатику.

— Возможно, так оно и было, — говорит он. — Где-то в середине я потерял сознание на несколько секунд.

Я утыкаюсь лицом ему в грудь, хихикая. Его рука скользит вниз по моей спине и обратно, задерживаясь у основания шеи, под моими влажными от пота волосами.

— Я действительно отключился, — говорит он.

— Думаю, я тоже, — признаюсь я.

— Почему это было так? — спрашивает Майлз, и я смеюсь ещё сильнее, чувствуя, как тяжёлая, расслабляющая вибрация эмоций проходит по моим отяжелевшим, расслабленным конечностям.

— Я не знаю, — отвечаю я.

Наступает долгое молчание, его рука лениво проводит по моим волосам, наше дыхание сливается. Затем он спрашивает:

— Ты голодна?

Почему-то при этих словах у меня такое чувство, что сердце вот-вот разорвётся.

— Умираю с голоду.

* * *

Я быстро принимаю душ и надеваю пижаму, пока Майлз готовит блинчики с бананово-шоколадной крошкой. Когда я заканчиваю, я сменяю его, пока он тоже ополаскивается, а затем возвращается в комнату в одних спортивных штанах и с новым засосом, который я не помню, чтобы ставила ему.

— Боже мой. Прости, — говорю я, дотрагиваясь до его ключицы.

— Не стоит, — он одной рукой забирает у меня лопатку, а другой убирает волосы с моей шеи. — Тебе несколько недель придётся носить водолазки.

Он перекладывает последнюю пару блинчиков на тарелки, и мы едим их стоя. Затем он отодвигает пустую тарелку на стол и спрашивает:

— Ты хочешь поговорить об этом сейчас?

— Поговорим о чём? — спрашиваю я.

— О твоём придурке-отце, — отвечает он.

— Может быть, ты не заметил, — говорю я, — но этого «придурка» любят практически все.

— Незнакомцы, — говорит Майлз. — Люди, которые его не знают и которым от него ничего не нужно. Уж извини, если я не нахожу это впечатляющим.

— Ну, ты бы и не счёл это впечатляющим, — отвечаю я. — Потому что тебя всё тоже любят. Это я та, кого люди не хотят видеть рядом.

Он качает головой, хмурясь.

— Ты знаешь, как часто ты это делаешь?

— Что делаю? — спрашиваю я.

— Ведёшь себя так, будто моё мнение для тебя ничего не значит, — говорит он.

У меня отвисает челюсть.

— Конечно, значит.

— Что бы я ни сказал, — отвечает он, — ответ звучит так: «О, конечно, ты бы так и сказал, Майлз, ты просто милый». Или «Ты не понимаешь, потому что ты — это ты», или, мой новый фаворит, «Ты такой же, как мой мудак-папаша».

— Я не это имела в виду, — говорю я. — Совсем не это.

— Ты сказала, что никто не хочет видеть тебя рядом, — отвечает он. — А как же я?

— А как же ты что? — переспрашиваю я.

— То, что я хочу тебя, не считается? — спрашивает он, нахмурив брови.

Огненная волна жара, целая серия волн, одна за другой.

Я хочу тебя.

Я хочу тебя.

Я хочу тебя.

— Это считается, — говорю я. Меня просто ужасает, как много это значит. Я отставляю тарелку в сторону. — А что насчёт тебя?

— Меня? — спрашивает Майлз.

— Я слышала твой телефонный звонок, — признаюсь я.

Он молчит, задумавшись, несколько секунд.

— Это был мой отец.

Я опешиваю.

— Твой отец?

— Он безостановочно пытался дозвониться до меня, — говорит он, — с телефонных номеров, которые у меня не заблокированы. Чтобы он мог сказать мне, чтобы я попросил Джулию перезвонить ему.

Я таращу глаза.

— Я не понимаю.

— Оказывается, они общались, — продолжает Майлз. — Полагаю, она не сказала мне об этом, потому что знала, что это будет для меня стрессом — ждать, когда он снова вытворит какую-нибудь подлость. Что он и сделал. Он выяснил, где работает Джулс, потому что она всё ещё позволяет ему подписываться на её аккаунты в социальных сетях, о чём я её предупреждал, и он рассказал нашей маме.

— Она появилась в ресторане. Это так расстроило Джулию, что она ушла посреди смены. Её уволили, она заблокировала моего отца и села в самолёт сюда — не обязательно в таком порядке — и теперь он донимает меня, пытаясь заставить её простить его.

— Боже мой, Майлз, — говорю я. — Это ужасно.

— Прости, — он потирает переносицу.

— За что? — спрашиваю я.

Майлз пожимает плечами.

— Я не хочу взваливать это на тебя.

— Ты не взваливаешь это на меня, — обещаю я.

— Я привык держать всё это в секрете. А с тобой всё иначе. Ты моя соседка по комнате, мой лучший друг и женщина, с которой я только что переспал.

У меня горят глаза. Я пытаюсь сморгнуть это чувство.

Майлз смотрит на меня так, словно пытается что-то из меня вытянуть.

— Дафна?

— Ты тоже мой лучший друг, — это звучит как хриплый шёпот. — Вот почему сегодня было так тяжело, когда ушёл мой папа.

У меня перехватывает горло, голос дрожит.

— Потому что ты это видел. И это заставляет меня чувствовать себя жалкой. Тем более, что, по правде говоря, если бы он развернулся и приехал обратно сюда, я была бы в восторге. Я бы прощала его снова и снова, просто надеясь, что в конце концов я действительно буду что-то значить для него. Я бы позвонила и умоляла его вернуться, если бы знала, что есть шанс, что он согласится. Но я не могу, потому что знаю, что он этого не сделает. И я не хочу этого слышать. Я не хочу, чтобы он доказывал, что я...

Я пытаюсь подобрать другие слова.

Потому что просто сказать это — всё равно что воплотить истину в реальность.

Мне больно выталкивать эти слова из-за комка в горле, но от того, что я хранила их все эти годы, мне не стало легче, они не стали менее правдивыми, не остановили кровотечение и не притупили боль.

— Что я этого не стою.

— Эй, — руки Майлза обвиваются вокруг меня, его тепло и пряный имбирный аромат пропитывают меня.

— Часть меня просто ждёт, — выдавливаю я из себя, — того момента, когда ты увидишь то, что отталкивает людей. А я этого не хочу. Я не хочу, чтобы ты переставал хотеть, чтобы я была рядом. Я думаю, это разобьёт мне сердце, если я буду той, кто тебе не нравится.

— Чёрт. Дафна, — он поднимает руки к моему лицу. — Ты хочешь знать, почему твой отец не остаётся рядом?

Слёзы щиплют мне нос, но я киваю. Это вопрос, который я никогда не могла перестать задавать, как бы сильно это ни ранило.

— Потому что ты видишь его, — говорит Майлз. — И он этого не выносит. А Питер — тот же говнюк, только в другом обличье. Он сам себе так наскучил, что убедил себя, будто общение с кем-то вроде Петры сделает его кем-то другим, и ему не нужно будет набираться храбрости, чтобы попробовать кислоту.

— Ему было скучно со мной, Майлз, — говорю я.

— Если бы дело было в тебе, — возражает Майлз, — он мог бы покончить с этим. Вместо этого он перевернул всю свою жизнь с ног на уши. Всё это сводится к нему. Я был таким парнем дюжину раз, с дюжиной людей, которых я не заслуживал. Легко быть любимым теми, кто никогда не видел, как ты лажаешь. Теми, перед кем тебе никогда не приходилось извиняться, и кто по-прежнему считает все твои «причуды» очаровательными.

— Легко быть рядом с людьми, которые тебя не знают. Но как только кто-то начинает понимать тебя — как только ты понимаешь, что не можешь быть идеальным — то проще будет двигаться дальше. Найти нового человека, с которым ты будешь крутым, весёлым, беззаботным.

— Вот в чём дело? — мой голос срывается. — Я заставляю людей чувствовать себя хуже некуда.

— Дафна, нет, — Майлз притягивает меня к себе, уткнувшись лицом мне в шею. — Боже, нет, — когда он отстраняется, на его щетинистом подбородке появляются ямочки от напряжения. — Послушай, я всегда хотел быть весёлым, беззаботным человеком, у которого нет никакого багажа, даже с Петрой. Но через некоторое время кто-то, наконец, либо замечает тебя, либо нет, и в любом случае это чертовски паршиво. Потому что, если они видят тебя, и это не то, на что они подписывались, тогда они уходят. А если они никогда тебя не видят... это ещё хуже. Потому что тогда ты просто одинок.

— И я любил Петру, — продолжает он, — но в глубине души я знал, что как только всё перестанет быть весёлым, она уйдёт. Так и получилось. Она нашла что-то более романтичное, более совершенное, просто нечто большее. Я думаю, ты первый человек, который по-настоящему увидел меня. Не таким, каким я хочу, чтобы меня видели люди.

— Ты заставляешь людей, о которых ты заботишься, чувствовать себя так, как будто... — он делает паузу. — Как будто ты хочешь их полностью. Не только хорошие стороны. И это пугает того, кто всю жизнь избегал некоторых частей себя.

— Я не хочу отпугивать людей, — говорю я с болью в горле.

Майлз качает головой.

— Это стоит того, чтобы бояться. Доверься мне. Ты того стоишь.

Он целует середину моей ладони. У меня в животе разгорается жар. Между нами возникает напряжение. Просто стоять с ним здесь, на кухне — это один из трёх самых эротичных моментов в моей жизни.

Я поднимаю голову, и он трётся своим носом о мой.

— Ты того стоишь, Дафна, — говорит он, мягко кладя руку мне на подбородок и закрывая глаза.

— Майлз? — шепчу я.

— Хм?

— Да, — отвечаю я. — Я действительно хочу все эти части тебя.

Его глаза открываются, такие сияющие, тёплые.

— Хорошо, — говорит Майлз. — Они тоже хотят тебя.

Затем он целует меня. Это прекрасно.

Нет, даже лучше. Это каждая его часть, все и разом.

— Моя комната или твоя? — спрашиваю я его.

— Твоя, — говорит он. — Сначала твоя.