«Лодка» — это старый понтон, принадлежащий другу Майлза. Владелец хозяйственного магазина / парикмахерской, где он покупает инструменты и стрижётся. Майлзу разрешено пользоваться понтоном, когда тот свободен. Я веду машину, а папа едет впереди, Майлз, Джулия и Старфайр втиснулись на моё заднее сиденье, и Майлз даёт указания устно, а не с помощью GPS, потому что не помнит адреса парня.

Я предполагала, что мы будем кататься на лодке по озеру Мичиган, но дальше от озера Мичиган площадью двадцать две тысячи квадратных миль есть десятки озёр поменьше. Мы направляемся к одному из таких, к озеру в более традиционном смысле этого слова, с деревенскими коттеджами вдоль берега и тростником, колышущимся на мелководье.

Мы паркуемся на длинной лесистой дорожке перед великолепным зданием, которое либо наполовину построено, либо наполовину реконструировано. Судя по заросшей траве вокруг припаркованных автофургона и старого грузовика, я склоняюсь к последнему варианту. Что это место принадлежит умельцу, который самостоятельно и неспешно ремонтирует свой дом. Именно такой человек мог бы управлять хозяйственным магазином / парикмахерской.

— Вы, ребята, идите и садитесь в лодку, — говорит нам Майлз, когда мы выходим из машины на жару. — Я захвачу ключи изнутри.

— Я думала, твоего друга нет дома, — говорю я, но он уже несётся на заднюю площадку и открывает дверь, которая, по-видимому, была не заперта. Мы с Джулией достаём сумку-холодильник из багажника и несём её вниз по заросшему травой склону к кромке воды.

— Какой великолепный день для этого! — радостно восклицает Старфайр. Она сказала это уже семь раз. Я считала.

— Лучшей погоды и желать было нельзя, — соглашается Джулия в четвёртый раз. Мы делаем это по очереди, и к настоящему времени, мне кажется, она всё поняла и превратила это в игру.

— Как будто Мичиган расстелил перед нами красную ковровую дорожку, — говорит папа, хлопая меня по плечу как раз в тот момент, когда мы с Джулией ступаем на короткий причал, вдающийся в камыши. Я пошатываюсь, но, к счастью, мне удаётся удержаться на ногах и не упасть с узкого пирса, увлекая за собой сумку-холодильник и Джулию.

Состояние причала оставляет желать лучшего — одна доска отсутствует, две другие сломаны посередине — но лодка, похоже, в хорошем состоянии. Не то чтобы я знала, что делает лодку хорошей, но она не горит или что-то в этом роде.

Папа сбрасывает ботинки, подхватывает их и запрыгивает на борт, протягивая руку и помогая каждой из нас спуститься. Он спускает Старфайр последней и демонстративно целует ей руку. Она хихикает и переводит взгляд с меня на Джулию, как бы спрашивая: «Вы это видите? Какой мужчина!»

Я стараюсь выглядеть любезной и слегка ободряющей: «Да, я видела, как мой отец подражает Гомесу Аддамсу, и, по-моему, это здорово!»

Это мило, честное слово. И снова эта странная мешанина эмоций бурлит у меня в груди.

Мне нравится видеть его таким. И в то же время это ненавистно, и я в миллионный раз задаюсь вопросом, почему мы с мамой никогда не заслужили от него такого внимания и преданности.

— Есть, — кричит Майлз, сбегая вниз по причалу. Он отвязывает лодку и запрыгивает в неё, заводит двигатель, затем снимает с себя футболку.

Старфайр ахает от вида множества разрозненных татуировок, которые открываются взору. Моя первоначальная тактика краснеть и избегать зрительного контакта быстро сменилась поиском гигантского сердца с именем Петры в центре, но, по-видимому, среди его татуировок подобных решений не наблюдается.

Однако я впервые замечаю, что в дополнение к якорю Попая у него на икре есть ещё и сам моряк Попай. Удивительно, но это совсем не помогает мне подавить желание пересечь лодку и провести языком по его коже.

— Какой прекрасный боди-арт! — воркует Старфайр. — Что это значит?

Она касается его верхней части бицепса, когда Майлз начинает вести нас вглубь озера. Он прячет улыбку.

— Ну, — говорит он, — это русалка.

Она кивает, заинтригованно распахнув глаза.

— И что?

— Мне понравилось, как она выглядела, — продолжает он.

— Она великолепна, — она крепко похлопывает по татуировке.

Озеро на удивление оживлённое. Сквозь рёв нашего мотора мы улавливаем фрагменты радиохитов, доносящихся с лодок, мимо которых мы проплываем: «Cruel Summer» Тейлор Свифт, «Soak Up the Sun» Шерил Кроу и «(Sittin' On) The Dock of the Bay» Отиса Реддинга.

После десяти минут плавания, с ветром в волосах и дребезжанием мотора в ушах, мы находим подходящее место, чтобы остановиться и отдохнуть. Майлз включает радио, бросает якорь и раздаёт нам банки газировки и пива из холодильника. Мы с Джулией намазываемся солнцезащитным кремом, но Старфайр, не теряя времени, сбрасывает с себя одежду и спрыгивает с кормы лодки размытым пятном ярко-розового цельного купальника и восторженных воплей.

Папа свистит и аплодирует, когда она выныривает на поверхности. Джулия снимает шорты и прыгает вслед за ней.

— Холодно? — окликаю я их.

— Немножко, — кричит Джулия в ответ, а Старфайр радостно сообщает: — Это похоже на перерождение!

После нескольких минут упрашиваний папа тоже забирается в воду, а затем начинает донимать нас с Майлзом из воды, в то время как Старфайр с впечатляющей грацией гребёт на спине.

— Ты будешь нырять? — спрашивает Майлз, прикрывая глаза от солнца, чтобы посмотреть на меня. Это придает моменту странное ощущение уединённости, интимности.

— Насколько здесь глубоко? — уточняю я у него.

— Не будь трусихой! — кричит папа, и иллюзия уединённости рушится.

Старфайр издаёт ужасно реалистичный крик курицы. Здесь она действительно в своей стихии.

(Если в русском мы скажем «зайчишка-трусишка», то в английском символом трусости почему-то выступает курица, отсюда и имитация крика курицы, — прим)

— Чего именно, — я подхожу к бортику в задней части лодки, — я якобы боюсь в данной ситуации?

— Рыбы! — восклицает папа, как будто это должно быть очевидно.

— Рыбы? — переспрашиваю я.

Папа делает вид, что не верит своим ушам.

— Ты что, шутишь? В детстве они приводили тебя в ужас! Помнишь? Я взял тебя на рыбалку, и у тебя случился этот срыв?

Я не помню, чтобы когда-нибудь в жизни ходила на рыбалку, но если и ходила, то, думаю, срыв был связан не столько с рыбой, сколько с тем, что мне пришлось вытаскивать металлический крючок у неё изо рта.

— Ты уверен, что это была я?

Он смеётся.

— Думаю, я всё же помню свою собственную дочь! Я взял тебя на рыбалку, и мы забыли солнцезащитный крем, и я знал, что твоя мама разозлится, поэтому мы пошли в продуктовый магазин, и я купил тебе эту ярко-жёлтую панамку от солнца. Она подходила к твоему купальнику. Ты была похожа на птичку Твити, — говорит он, качая головой. — Ты была одержима этой панамкой.

Я думаю о вязаной шапке, которую он мне прислал, и гадаю, не перепутал ли он её с панамкой из этого воспоминания.

Честно говоря, я даже не уверена, то ли это настоящее воспоминание, то ли просто какая-то сцена из фильма, на которую он постфактум наложил моё лицо.

— Ты действительно не помнишь? — спрашивает папа.

Я качаю головой. Это явно беспокоит его, но я не могу придумать утешительный ответ. Правда заключается в том, что самые запоминающиеся моменты моего детства — это те, которые он пропустил, и именно его отсутствие придавало им особую значимость.

— Это был действительно особенный день, — бормочет он, перебирая руками в воде и нахмурившись.

Я ненавижу то, что сейчас чувствую себя виноватой. Я не хочу признавать, что папа всё ещё может вызвать во мне такую реакцию. Как будто всё, чего я хочу — это сделать его счастливым, заставить гордиться мной, заслужить его уважение.

Майлз ловит мой взгляд, и улыбка исчезает с его лица. Он прикрывает глаза ладонью от солнца, снова создавая иллюзию уединения.

Это взгляд «Ты в порядке?».

Или, может быть, «Я рядом».

И я знаю, что он не будет рядом вечно или, может быть, даже очень долго, но мне помогает осознание того, что сейчас он рядом. Этого может быть достаточно.

Я поворачиваюсь к воде, стягивая платье через плечи, и солнце палит по ним.

— Есть и плюсы, — говорю я, — поскольку я этого не помню, рыбы я точно не боюсь.

Я бросаю платье на скамейку, прохожу через открытую калитку и прыгаю в воду.

Холод стремительно смыкается над моей головой, проникая иглами в каждую пору моего тела.

Когда я выныриваю, когда солнце касается моей макушки, и я вижу Майлза, стоящего на корме лодки, Джулию, Старфайр и папу, лениво плавающих кругами в сверкающей воде, я думаю о том, что сказала Старфайр.

Это действительно похоже на перерождение.

«Люди могут меняться», — думаю я.

Я меняюсь.

* * *

Мы ужинаем в «Столике Джесси», уютном ресторанчике с террасой, откуда открывается вид на море. После дня, проведённого на солнце, у меня порозовели щёки и нос, в то время как загар папы, Джулии и Майлза лишь усилился. Старфайр вся ярко-красная, но её это не беспокоит. «К завтрашнему дню это превратится в загар», — сказала она мне, когда я предложила ей алоэ в квартире, между прогулкой на лодке и рестораном.

Как только мы усаживаемся, папа любезностями уговаривает хозяйку принять заказ на бутылку вина. Когда минуту спустя появляется официантка, папа просит порекомендовать закуски, и она перечисляет шесть или около того. Он заказывает по одной порции каждой «на стол».

Впервые за несколько часов я испытываю тревогу, представляя, как в конце вечера папа небрежно скажет нашей официантке разделить чек поровну. Я пытаюсь подсчитать в уме, смогу ли я оплатить за Джулию и Майлза ту часть еды, которую они определённо не заказывали.

Но у всех отличное настроение, все опьянели от солнца и вина, а через два дома от нас квартет барбершопа репетирует на посыпанном гравием патио кафе-мороженого.

К тому времени, как мы расправляемся с закусками, мы уже покончили с пино блан. Папа ускользает в туалет (покурить в кабинке) и возвращается, объявляя, что заказал шампанское, чтобы мы могли отпраздновать мой день рождения вместе с его и Старфайр бракосочетанием.

Она едва притронулась к своему первому бокалу, вместо этого полностью сосредоточившись на том, чтобы засыпать меня вопросами о моём детстве. Мне кажется, Майлз прав в том, что ключ к возможности поговорить с кем угодно — это просто любопытство.

Но также требуется определённое бесстрашие, чтобы пригласить кого-то в своё пространство и попросить, чтобы тебя пригласили в их пространство. Я слишком легко могу представить, как вешаю в квартире вышивку в рамке, побуждающую меня «Будь как Старфайр».

Даже когда её вопросы приводят к очередному доказательству того, что моего отца толком не было рядом на протяжении моего детства, она не выказывает никаких видимых признаков разочарования, просто задаёт мне уточняющие вопросы.

Я тоже пытаюсь её о чём-то расспрашивать, и она легко отвечает — да, она выросла в Вермонте, состояла в школьной лыжной команде, с рождения была вегетарианкой, у неё шестеро братьев — но каждый ответ она заканчивает новым вопросом для меня.

Тем временем наша официантка, которая явно очарована папой, приносит три дополнительных блюда от шеф-повара. За счёт заведения.

Пока мы едим основные блюда, Джулия и Старфайр сравнивают свои натальные карты и ведут беседу о водных знаках Зодиака, которая совершенно непонятна людям, не имеющим отношения к астрологии. Папа расспрашивает Майлза о работе и с энтузиазмом предлагает сходить завтра поужинать на винодельне, как только я освобожусь.

— Если тебе ещё не надоело, — говорит мне папа. — Не знаю, как часто ты там обедаешь.

— Мы можем пойти туда, если хочешь, — говорю я.

— О! И мы просто обязаны пойти навестить Даффи в библиотеке, — вставляет Старфайр.

— Вам стоит сходить туда в субботу, чтобы посетить «Час историй», — предлагает Джулия.

— А что такое «Час Историй»? — спрашивает папа.

— Это просто когда я читаю детям, — говорю я.

— Она изображает разные голоса, — добавляет Джулия.

— Правда? — у папы загораются глаза. — Как та девушка из старой библиотеки, в которую мы ходили! Как её звали? Лианна?

Он определённо должен знать её имя, поскольку некоторое время встречался с ней. Позже я заметила, что мы стали часто посещать другой филиал.

— Как ты вообще начала работать в библиотеке? — спрашивает Старфайр. — Ты всегда этого хотела?

Я не чувствовала бы себя более обнажённой, даже если бы расстегнула молнию на своей коже и вывалила свои внутренности на стол.

— Спорим, я знаю ответ на этот вопрос, — говорит папа.

Я не могу решить, лучше мне от этого или хуже.

Он кладёт локти на стол и наклоняется вперёд.

— Когда Дафна была маленькой, она была заядлой читательницей. И у меня была подруга, которая работала в книжном магазине и пользовалась огромной скидкой. Поэтому я всегда приносил книги, когда приходил в гости.

— Но у нас с Холли, мамой Даф, ни у кого из нас не было «свободных денег» как таковых. Поэтому у меня всегда были с ней проблемы. Я покупал Дафне первую книгу из серии или, что ещё хуже, вторую, и тогда Холли приходилось покупать ей первую. В конце концов, она сказала мне, что хочет, чтобы я перестал приносить подарки. Я думал, что пытаюсь подкупить Дафну.

Говоря это, он закатывает глаза, но при этом подмигивает Джулии.

— Может быть, немного. В общем, мы пришли к компромиссу. Вместо этого я в каждый свой приезд в город водил Даф в библиотеку. Можно подумать, я возил её в Диснейленд. Посадите эту девочку в комнату, полную книг, и она станет счастливее всех, кого я встречал. Сам я никогда этого не понимал, но было чертовски мило наблюдать, как она складывает их в стопку, сколько может унести, и ставит на стол, чтобы ознакомиться с ними, а стопка аж выше её лба.

При этих словах Старфайр прижимает руку к сердцу.

Моё собственное сердце бьётся немного учащённо, как-то дискомфортно.

Его рассказ об этом так отличается от моих собственных воспоминаний. То, что представлялось мне таким важным, даже важнее волшебства пребывания в окружении ярких цветов и бесплатных книг — это то, что я была взволнована возможностью показать ему то, что я нашла. Бродила по стеллажам в поисках него. Наконец, замечала, как он флиртует с библиотекаршей, едва замечая меня, ждущую его внимания.

Одно из моих самых ранних радостных воспоминаний и один из первых моментов, когда я поняла, что всегда буду на втором месте.

— Извините, — я отодвигаюсь от стола и встаю. — Мне нужно в туалет.

Я пробираюсь между столиками на веранде в ресторан, привыкая к тусклому свету люстр с лампочками, прежде чем свернуть в коридор, ведущий к туалетам.

Оба туалета заняты, но дело не в том, что мне так сильно хотелось справить нужду, а в том, что мне нужно было подышать, пока я пережидаю этот сбивающий с толку поток чувств. Я прислоняюсь к позолоченным обоям и закрываю глаза, желая, чтобы моё сердцебиение успокоилось.

— Ты в порядке? — раздаётся тихий голос.

Я открываю глаза. Майлз неуверенно заглядывает в коридор.

— Да. Угу. Отлично! — говорю я. — Туалеты заняты.

Он кивает.

— Тогда я оставлю тебя в покое, — он отворачивается, и я чувствую отчаянное желание.

Желание выплеснуть это или просто задержать его здесь ещё на мгновение.

— Я никогда не знаю, что чувствовать, когда он рядом, — выпаливаю я.

Майлз поворачивается, задумывается на мгновение. Он подходит и прислоняется к стене рядом со мной.

— Кое-кто недавно сказал мне, что чувства подобны погоде. Они просто случаются.

Я пытаюсь выдавить из себя улыбку.

— Похоже, этот кое-то понятия не имеет, о чём говорит.

— Она очень умная, — говорит он. — И горячая, если это имеет отношение к делу.

Жар в моей груди недостаточно силён, чтобы разогнать все тёмные тучи, клубящиеся там.

— Он ведёт себя так хорошо, — слабо произношу я.

Майлз на секунду задумывается.

— Да, похоже на то.

— Так почему я расстроена? — спрашиваю я.

— Может быть, потому что... когда он хороший, на него трудно злиться, — он осторожно берёт меня за руку. — А ты злишься, и поэтому чувствуешь себя виноватой.

— Может быть, — отвечаю я. Затем: — Может быть, именно так.

Он притягивает меня к своей груди и обвивает руками. Тёплый, дружелюбный, знакомый Майлз, и меня удивляет, насколько больно находиться так близко к нему. Кажется, это лишь подчёркивает, что ближе к нему я уже не буду.

— Мы можем сбежать, если хочешь, — бормочет он.

— Пообедать и не расплатиться? — поражаюсь я. — Я потрясена тобой, Майлз Новак.

— Скорее, заплатим на выходе, — говорит он, — и возьмём соблюдающее скоростной режим такси до места, где нас не смогут найти.

— Мы не сможем этого сделать. Потому что тогда Джулия уедет с ними в Вермонт. Не успеем мы оглянуться, как она начнёт принимать стероиды и тренироваться в женской олимпийской сборной по лыжным гонкам.

— Она может постоять за себя, — говорит он.

— Я тоже, — возражаю я.

Майлз отстраняется, чтобы посмотреть мне в лицо.

— Я знаю, — говорит он. — Просто не хочу, чтобы тебе приходилось это делать.

Я смотрю на террасу, пытаясь подавить нахлынувшие эмоции.

— Правда в том, что он кажется другим.

— Это плохо?

Я качаю головой.

— Нет. Я просто...

Я не хочу ему доверять.

Я не хочу разочаровываться.

— Я смирилась с тем, как всё всегда было между нами, — признаю я. — Мне потребовалось много времени, чтобы перестать ожидать большего, чем он мог мне дать.

— В этом есть смысл, — говорит Майлз, заправляя мои волосы за ухо.

Я не хочу снова чувствовать себя нестабильно. Я не хочу, чтобы мне было больно каждый раз, когда он меня подводит.

Я уже чувствую это снова: ноющую пустоту там, где должна быть любовь моего отца. И на этот раз рядом со мной нет ни мамы, ни Питера и Коллинзов, которые могли бы заполнить пустоту.

И какой бы по-настоящему милой ни была Старфайр, это не меняет того факта, что она — женщина, которая заплатила кому-то реальные деньги за то, чтобы он или она пересказали ей сюжет «Титаника» как пророчество, и она достойна папиной любви, тогда как мне никогда не удавалось заслужить эту любовь.

Точно так же, как Петра достойна любви Питера.

Точно так же, как Питер достоин преданности всех тех друзей, от которых я неустанно добивалась одобрения с тех пор, как мы переехали сюда. Тех, у кого не было времени на меня после расставания. Всё ещё достоин любви Сэди, после того как я перестала её заслуживать.

Жизнь — это не соревнование, и любовь тоже не соревнование, но я всё равно в проигрыше.

Майлз хмурит лоб и берёт меня за подбородок.

Я качаю головой.

— Я просто хочу, чтобы это было по-настоящему.

— Что? — спрашивает он.

— Воспоминания, которые у него остались о нас, — шепчу я. — Этот визит. Я хочу верить, что всё это что-то значит.

— Возможно, так оно и есть, — говорит он.

Дверь туалета позади нас открывается, и Майлз убирает руку, когда мы прижимаемся к стене, чтобы пропустить появившегося мужчину. На ходу он заправляет рубашку обратно в брюки и смотрит на нас с нескрываемым подозрением.

— Он на сто процентов уверен, что мы занимаемся торговлей наркотиками, — говорю я.

— Не будь смешной, — говорит он. — Он как минимум на пятьдесят процентов уверен, что у нас с тобой внебрачная интрижка.

Мы оба улыбаемся, глядя себе под ноги.

— Так куда ты хочешь пойти? — спрашивает Майлз. — Вернёмся к столу или выйдем через парадную дверь?

— К столу, — я киваю в сторону открытой двери уборной. — Дай мне минутку.

— Я бы на твоем месте не заходил в туалет сразу, — говорит он. — У этого парня было лицо человека, который только что совершил что-то нечестивое.

* * *

Я перехватываю нашу официантку по пути через ресторан на веранду.

— Не могли бы вы перенести общие блюда в мой счёт? — спрашиваю я.

— Я бы с удовольствием, — она поднимает руки в знак капитуляции. — Пожилой джентльмен уже всё оплатил.

— Правда? — переспрашиваю я. — Вы уверены?

— Он был непреклонен в том, что счёт не должен лечь на стол, — отвечает она.

Я благодарю её и возвращаюсь на своё место, слегка ошеломлённая. Как только я откидываюсь на спинку стула, через заднюю дверь ресторана на террасу выходит толпа официантов, неся шоколадный торт, украшенный бенгальским огнём.

— Запоздало поздравляю с днем рождения, дорогая, — говорит папа, как раз перед тем, как персонал начинает петь.

— Спасибо, папа, — говорю я, и мой голос растворяется в хоре голосов.

— Это ерунда, — бормочет он, сжимая мою руку, лежащую на столе. Но он выглядит так, будто испытывает облегчение или, может, удовлетворение.

Как будто моё счастье сделало счастливым и его. И вдруг у меня щиплет в глазах, а к носу приливает кровь. Я сосредотачиваюсь на золотисто-голубых искорках, вылетающих из торта, чтобы не расклеиться.

* * *

После десерта мы спускаемся по лестнице с террасы на пляж. Майлз принёс в рюкзаке полотенца, и мы растягиваемся на них, ожидая, пока небо стемнеет и сквозь него постепенно проступят звёзды. На воде кто-то решил запустить со своей лодки фейерверк.

Среди собравшихся на пляже слышится гул голосов, аханье, вздох. Одна полоска света вспыхивает, превращаясь в дрожащий фиолетовый цветок. За ней быстро следуют ещё две, розовые и золотые, с обеих сторон.

Дети с визгом носятся кругами вокруг своих взрослых, а мороженое в их рожках тает и стекает по запястьям. Папа и Старфайр заводят разговор с парой примерно их возраста, стоящей рядом с нами, а Джулия сидит на земле и делает селфи с огромной лохматой пиренейской собакой, растянувшейся на песке. Даже несмотря на витающую в воздухе вонь серы, я всё равно ощущаю пряный запах Майлза рядом со мной.

— Хороший вечер? — спрашивает он, и новая волна фейерверков заставляет его лицо переливаться зеленью и апельсинами.

— Отличный вечер.

Он улыбается и смотрит вперёд, касаясь моей руки тыльной стороной ладони. Моё сердце ощущается словно развёрнутый подарок, моё тело расслабляется.

Впервые я позволяю себе по-настоящему представить, что это продлится долго.

Всё это.

Папа и Старфайр. Эшли и Джулия. Вэнинг-Бэй.

Майлз.

Я могла бы быть счастлива здесь. Я могла бы стать своей.