Я планирую броситься в уборную, перевести дух и убедить свою голову перестать кружиться. Но я не прохожу мимо уборную, а вместо этого вылетаю за парадную дверь с такой силой, что служащий отеля вскрикивает от удивления.

— Извините! — запинаясь, бормочу я и направляюсь к тёмной парковке.

— Дафна! — зовёт Майлз, бросаясь за мной. — Дафна?

Я замедляю шаг и стараюсь выглядеть и быть как можно более нормальной.

— Я в порядке, — говорю я, поворачиваясь к нему лицом. — Просто немного закружилась голова.

— Чёрт, — он подходит ближе, касается моей талии и наклоняется, чтобы заглянуть мне в глаза. — У тебя, наверное, обезвоживание. Давай присядем, и я принесу тебе воды.

Я качаю головой.

— Нет, всё в порядке. Думаю, мне лучше отправиться домой.

— Я возьму ключи у парковщика, — говорит он.

— Нет, — настаиваю я. — Я возьму такси.

Он изучает меня с настороженностью ветеринара, осматривающего собаку, которая только что проглотила шоколадный торт с эспрессо.

— Если ты уходишь, я тоже ухожу.

О, точно.

Потому что, пока Майлз вызывал у меня клаустрофобию, он не забыл, что любовь всей его жизни находится там, с другим мужчиной.

— Так ты подождёшь здесь? — он снова наклоняет голову. — Ты не убежишь, если я схожу за ключами?

Я качаю головой. Он отпускает мой локоть и бежит обратно через стоянку. К тому времени, как он возвращается, я немного успокаиваюсь.

Сначала он открывает передо мной дверцу, затем садится на водительское сиденье и заводит двигатель.

— Когда это началось?

— Когда что началось? — переспрашиваю я.

Между его бровями пролегают морщинки.

— Головокружение.

Мне требуется секунда, чтобы вспомнить, о чём он говорит.

— О. Только что, когда мы танцевали. Я уже чувствую себя намного лучше.

Майлз долго изучает меня, затем кивает и выезжает с парковки. Несколько минут мы едем в тишине, петляя по изгибу полуострова в сторону города, и я не отрываю взгляда от луны за окном, наблюдая, как она сверкает и исчезает за линией деревьев, прежде чем снова появиться в поле зрения.

Грузовик замедляет ход, съезжая на земляную обочину, и я смотрю в лобовое стекло, ожидая увидеть оленя, преграждающего нам путь, но дорога по-прежнему пуста.

Майлз припарковал грузовик.

— Ты расскажешь мне, что происходит, Дафна? — спрашивает он шёпотом.

— Ничего, — отвечаю я.

— Это не ерунда, — говорит он. — Что-то случилось? С Питером?

— Нет, — настаиваю я.

— Ты можешь мне сказать, — продолжает он.

Но я не могу. Чувство клаустрофобии возвращается, смущение и желание смешиваются воедино. Я открываю дверцу грузовика и, спотыкаясь, оказываюсь в темноте.

Майлз тоже вылезает.

— Куда ты идёшь?

— Мне просто нужно подышать свежим воздухом, — это самая простая версия правды.

Он обходит капот машины и встаёт передо мной.

— Я что-то сделал?

— Нет, — я никогда не была хорошей лгуньей.

— Дафна, — мягко говорит он. — Пожалуйста, просто скажи мне, что я сделал.

И, несмотря на все мои намерения держать эти чувства в секрете до конца лета, я выпаливаю:

— Ты поцеловал меня.

Его бровь взлетает вверх.

— Я думал, ты этого хотела. Я думал, что именно это мы там и делали.

— Нет, я знаю, — я отступаю назад, прижимаясь спиной к спинке скамейки. — Так и есть. Я просто... теперь всё по-другому.

— Что ты имеешь в виду?

— Я больше не хочу играть в эту игру, — говорю я. — Я не хочу, чтобы ты говорил то, чего не имеешь в виду, и делал то, чего не хочешь делать. Это сбивает с толку.

— Кто сказал, что я сделал что-то, чего не хотел? — парирует Майлз.

— Ты сказал, — огрызаюсь я. — Ты же сам говорил мне, что не хочешь, чтобы между нами что-то было.

— Я никогда этого не говорил, — возражает он, подходя ближе.

—...и я не хочу быть реквизитом, чтобы заставить твою бывшую ревновать, и я знаю, что я сама это начала...

— Ты не реквизит, — говорит он, выглядя обиженным.

— Именно реквизитом я только что и была, — возражаю я. — Ты хочешь целовать меня только тогда, когда они это видят. И я знаю, что я сама начала это, но теперь всё по-другому.

Майлз отрывает взгляд, хрипло смеётся и качает головой. Он подходит ближе, наши бёдра соприкасаются.

Затем он снова поднимает взгляд, берёт моё лицо в ладони и снова целует меня.

Грубо, глубоко, беспорядочно, бездыханно.

Никто этого не видит.

Ничто нас не останавливает.

Его бёдра прижимают мои к пассажирской стороне машины. Его руки скользят по моей обнажённой спине, наши груди льнут друг к другу, и его тепло разгоняет холод ночи.

— Я хочу целовать тебя, — шепчет Майлз, отстраняясь всего на дюйм, — каждый раз, когда ты делаешь глоток чего-нибудь и издаёшь этот звук.

Я притягиваю его к себе, и этот самый звук срывается с моих губ. Мои руки зарываются в его волосы. Он скользит вниз по моим бокам, его бедро втискивается между моими.

— Я хочу целовать тебя каждый раз, когда прохожу мимо твоей спальни и слышу твой смех за дверью, — говорит он, и его руки забираются под подол моего платья, поднимаясь всё выше, чтобы обхватить мои бёдра, и по моей коже пробегают мурашки, словно каждая моя клеточка хочет быть немного ближе к нему.

Я выдёргиваю его рубашку из-за пояса. Мои руки скользят вверх по его спине, жадно касаясь каждого тёплого изгиба, до которого я могу добраться.

— Я хочу целовать тебя каждый раз, когда слышу, как включается душ, и знаю, что ты там, — хрипит Майлз.

Я касаюсь его живота, груди, и мышцы напрягаются, когда я провожу по ним кончиками пальцев, а он берёт меня за бёдра и поднимает на сиденье грузовика.

— Я время хочу поцеловать тебя постоянно, Дафна, — говорит он. — Просто иногда легче найти оправдание.

Я притягиваю его ближе за петли на поясе, его руки скользят по моим бёдрам, когда Майлз вжимается между ними. Изгибы наших тел сливаются воедино. Его приоткрытые губы скользят вдоль моего декольте. Я подвигаюсь глубже по сиденью, увлекая его за собой, а затем забираюсь к нему на колени.

Его руки скользят по моим бокам, его глаза темнеют.

— Дафна, — говорит он хриплым голосом.

Я тянусь назад и расстёгиваю застёжку на шее, позволяя передней части платья упасть до талии.

Майлз стонет, слегка обхватывая ладонями мои груди, опускает рот, чтобы лизнуть меня, затем накрывает сосок ртом.

Я задыхаюсь, хватаюсь за его шею, выгибаясь навстречу ему.

— Что мы делаем? — бормочет он, касаясь моей кожи.

— Что ты хочешь делать? — спрашиваю я.

Медленный, испытующий толчок его бёдер, трение, разделяющее мои мысли на фракталы.

Его губы снова скользят по моему горлу, его дыхание горячее.

— Я хочу, — прерывисто произносит Майлз, — раздеть тебя. И попробовать на вкус. Я хочу снова услышать, как ты кончаешь, и почувствовать это.

Фракталы превращаются в фейерверк, в калейдоскоп ощущений и потребностей.

Шелковистые тёмные волосы Майлза между моими пальцами.

Его шершавые руки, забирающиеся мне под платье, нащупывая кружево нижнего белья.

Прикосновение его тёплого рта к моей груди и прохладный воздух, покрывающий поцелуями каждый дюйм обнажённой кожи, по мере того, как потребность и удовольствие сливаются воедино.

— Майлз, — выдыхаю я, прижимаясь к нему.

Он поднимает взгляд, его губы всё ещё на мне, а глаза почти чёрные. Это невыносимо сексуальный образ.

— Скажи мне остановиться, — говорит он.

— Я не хочу, чтобы ты останавливался, — выдыхаю я. — Я хочу раздеть тебя. Я хочу попробовать тебя на вкус. Я хочу почувствовать, как ты кончаешь.

— Чёрт возьми, Дафна, — Майлз прижимается лбом к моему плечу. Его сердце гулко колотится в груди, его руки легонько касаются моих рёбер, и он отстраняется от меня. Его низкий стон переходит в страдальческий смех.

Он выпрямляется, застёгивает застёжку у меня на шее и опускает руки к моим бёдрам.

— Я не хорош в этом, — грубо говорит он.

— Хорош в чём? — спрашиваю я.

— Когда что-то усложняется, — отвечает он, — я впадаю в панику и замыкаюсь в себе, а я не хочу делать этого прямо сейчас. Я не могу.

Мой желудок сжимается.

— Это не обязательно должно быть сложным.

— Это уже сложно, — говорит Майлз.

— Из-за Петры? — спрашиваю я.

— Нет, — отвечает он, нежно заправляя прядь волос мне за ухо. — Не только из-за этого.

Я соскальзываю с его колен, отчаянно краснея.

— Эй, — он протягивает руку и берёт меня за руку.

— Всё в порядке, — тихо говорю я. — Ты не обязан давать мне никаких объяснений.

— Дафна, — произносит Майлз душераздирающе мягким голосом.

Я поднимаю взгляд и встречаюсь с его глазами, теперь совершенно тёмными, без какого-либо проблеска.

— Есть много дерьма, о котором я не люблю говорить, — его голос срывается. — Дело в том, что у меня есть дурная привычка подводить дорогих мне людей. Я не всегда всё обдумываю и не могу доверять своим чувствам.

— Чему тут можно доверять? — я качаю головой. — Ты чувствуешь то, что чувствуешь.

Майлз смотрит на наши руки, переплетает свои пальцы с моими. Через несколько секунд он прочищает горло, но выражение его лица остаётся напряжённым, а взгляд сосредоточен на наших руках.

— В моём детстве... — он долго колеблется, явно взвешивая свои следующие слова. — Наши чувства — мои, Джулии, моего отца — не имели большого значения.

Когда он сглатывает, мышцы его челюсти напрягаются. Его пульс учащается под моей ладонью.

— Всё, что имело значение — это то, как это влияло на нашу маму, — говорит он. — Если мы помогали ей выглядеть хорошо, значит, она любила нас. А если нет, то «мы делали это ей назло». Однажды у меня начались проблемы с желудком, и она так разозлилась на меня за то, что меня вырвало ночью. Сказала, что я притворяюсь, чтобы не ходить в школу, и если я продолжу притворяться, то буду наказан на месяц, так что на следующий день я просто пошёл на занятия, и каждый раз, когда я шёл в туалет, я старался, чтобы меня рвало так тихо, как только возможно. Чтобы школа не заставила её приехать за мной. Всякий раз, когда я делал что-то, что, по её мнению, выставляло её в плохом свете, это превращалось в огромный скандал о том, как я, должно быть, ненавижу её, раз пытаюсь вот так ей навредить. Если я был расстроен, или взволнован, или голоден, или даже болен, она вела себя так, словно это я что-то с ней делал, и я в это верил.

— Срань Господня, Майлз, — я кладу его ладонь себе на колени и сжимаю её обеими руками.

Он поднимает на меня глаза.

— Всё в порядке.

— Это не так, — говорю я.

— В том-то и дело, — возражает Майлз. — Мне нужно, чтобы всё было в порядке. Потому что мне нужно быть в порядке. В детстве я всё время чувствовал себя чертовски напуганным и беспомощным, а сейчас мне просто нужно быть в порядке, — он качает головой. — Честно говоря, я думаю, что отчасти именно поэтому мы с Петрой ладили. Я никогда не встречал кого-то, кто был бы настолько... «в настоящем моменте», и именно таким я должен быть, потому что, если я слишком много думаю о прошлом или будущем, я разваливаюсь на части. Так что я в основном просто храню всё это там, где мне не нужно об этом думать.

Я опускаю глаза.

— Мне жаль. Я не хотела выпытывать.

Его взгляд возвращается к моему, голос срывается.

— Ты не выпытывала, — говорит он. — Я хочу, чтобы ты знала. Я просто...

— Что?

Он смотрит поверх моего плеча.

— Я не хочу, чтобы ты смотрела на меня так, будто я сломан.

— Майлз, — я касаюсь его шеи и заставляю его посмотреть мне в глаза. — Ты не сломан. Ты в порядке. Но то, что с тобой случилось — не нормально. Это полный пи**ец.

— Всё в прошлом, — тихо отвечает он, сжимая мои запястья.

— Это не значит, что ты не можешь до сих пор испытывать чувства по этому поводу, — говорю я ему.

Уголки его губ дрожат, на протяжении всего секунды.

— В этом-то и проблема. Всякий раз, когда у кого-то из нас возникали негативные эмоции, это только усугубляло ситуацию. Она обращала всё это против нас, и в итоге мы извинялись за то, что были обижены, рассержены или опечалены, и я никогда не знал, что было правильным или нормальным. Я имею в виду, что все, кто встречался с моей мамой, любили её. Учителя, другие родители, мои друзья.

— Если она захочет, она может заставить тебя почувствовать себя центром вселенной, её любимцем. Раньше мне нравилось приглашать друзей, потому что она становилась совсем другим человеком. Такой весёлой, тёплой мамой, которая любила меня.

— Всё, чего я хотел — это чтобы она оставалась такой версией себя. Поэтому я перестал показывать, когда был расстроен, и просто соглашался со всем, что она говорила и делала. И в конце концов, я просто как бы... перестал расстраиваться. Перестал чувствовать себя плохо. И всё стало лучше. По крайней мере, для меня.

Майлз опускает взгляд, его глаза темнеют и блестят.

— Прости, — шепчу я, проводя большим пальцем по его подбородку. — Я понимаю, почему ты не хотел говорить об этом.

— Дело не только в этом. Я имею в виду, я ненавижу зацикливаться на этом дерьме, но... — его кадык дёргается. — Я позволил ей причинить боль Джулии. И когда Джулия рядом, мне трудно не ненавидеть себя. Все эти чувства, они просто возвращаются. И в голове у меня становится так шумно и темно. Я просто хочу сбежать.

Моё сердце словно пронзает кинжалом. Я обнимаю Майлза и прячу лицо у него на груди. Я не хочу заставлять его продолжать разговор, но он говорит, словно его только что откупорили, и теперь всё это выходит наружу.

Я представляю, как всё это уходит в сливное отверстие, и надеюсь, что признание поможет ему, а не разбередит старую рану.

— С Джулией она была намного хуже, чем когда-либо со мной. Она сравнивала Джулс с нашими двоюродными сёстрами, говорила, кто из них красивее, умнее или лучше себя ведёт. Она сравнивала Джулс с собой в том же возрасте, но это дерьмо наверняка было ложью, — его голос дрожит. — Сколько я себя помню, она кричала на неё за самое глупое дерьмо. И я позволял всему этому случиться.

Я отшатываюсь.

— Что ты-то должен был сделать?

— Остановить её, — сразу же отвечает Майлз, как будто всё обдумал и точно знает правильный ответ. — Заступиться за Джулию, вместо того чтобы закрываться. Не убегать в город, как только мне исполнилось восемнадцать, и не приходить раз в неделю, как будто это имело какое-то грёбаное значение.

— Это имело значение, — говорю я, — иначе её бы здесь сейчас не было.

— Может быть, — когда он поднимает на меня взгляд, в его глазах застыла усталость. — Но я даже не знаю, почему она здесь, потому что она мне не говорит. Как бы я ни старался, я всегда принимаю неправильное решение. Я всё порчу, и люди страдают.

— Майлз, — я хватаю его за плечи, поворачиваю к себе и придвигаюсь ближе, почти к нему на колени. — Она выбралась.

— Сама по себе, — он качает головой. — Она разобралась во всём этом дерьме раньше, чем я. Выбрала колледж за пределами штата, и когда наша мама попыталась сказать ей, что она не может поступить, она всё равно поступила. Сама подала заявление на получение студенческого займа, заставила меня подписать его, переехала в Висконсин. Мама перестала с ней разговаривать, чтобы наказать, но это обернулось против неё, и тогда она извинилась в своей манере. «Прости, что я не была идеальной, но ты поймёшь, когда однажды станешь матерью. Ты не можешь всё делать правильно, и твои дети будут ненавидеть тебя за это».

— Боже, — говорю я. — Мне так жаль. Именно тогда ты перестал с ней разговаривать?

Он хрипло смеётся.

— Нет. Я так сильно хотел, чтобы всё было хорошо. Поэтому я попытался примирить их. Просто ещё одно неверное решение. Моя мама всё время пыталась натравить меня на Джулию, и не имело значения, сколько раз я пытался установить границы, она не унималась. Не хочет брать на себя вину. Не хочет извиняться или признавать, что сделала что-то не так, так что в конце концов мне тоже пришлось прекратить общение с ней.

— И твоего отца это устраивает? — спрашиваю я.

— Не устраивает, — говорит Майлз. — Просто он чертовски избегающий. Много путешествует по работе.

— Значит, он оставил вас, ребята, разбираться со всем этим в одиночку, — говорю я. — И ты считаешь себя плохим парнем, потому что нашёл способ выжить. За то, что «всего лишь» ездил домой раз в неделю, чтобы сводить Джулию в «Макдональдс»?

Его брови сходятся на переносице.

— Откуда ты узнала про «Макдональдс»?

— Потому что она мне сказала, Майлз, — отвечаю я. — Она сказала мне, что ты спасал её и отводил на грязную игровую площадку, где позволял ей вести себя как несносному ребёнку и оставался совершенно невозмутимым, какой бы ужасной она ни была.

— Я не невозмутимый, — его голос хриплый как сырой гравий. — Честно говоря, иногда трудно даже смотреть на неё, потому что это заставляет меня думать обо всём, что я должен был сделать по-другому, обо всём том дерьме, о котором я стараюсь не думать, и я просто начинаю чувствовать, что вот-вот саморазрушусь.

— Ты не был взрослым, — говорю я.

— Я был всем, что у неё было, — возражает он.

— И ты сделал всё, что мог, — говорю я ему.

— В том-то и дело, что нет, — Майлз качает головой. — Я не уверен, что сделал всё, что мог. Я не доверяю своему восприятию вещей. Вот что сделало со мной моё детство. Превратило мой мозг в грёбаный аттракцион кривых зеркал, где я могу думать, что стою на полу, но на самом деле я прилип к стене. Я никогда не знаю, верны ли мои ощущения, и я устал портить жизнь людям, которые мне дороги.

— Я не думаю, что есть правильный способ чувствовать, — говорю я. — И ты всё равно не можешь это контролировать. Чувства подобны погоде. Они просто возникают, а потом проходят.

Он снова потирает лицо.

— Прости. Вот почему я не говорю об этом.

— Не извиняйся, — я обнимаю его за талию, и он снова смотрит мне в глаза. — Я твой друг. Я хочу знать всё это. Я хочу быть рядом с тобой.

Я знала, что это правда, но когда я это говорю, у меня в животе медленно поворачивается какой-то механизм, заставляя сердце сильнее биться в груди. Вот что нужно Майлзу прямо сейчас. Друг.

И теперь я понимаю, что он имел в виду, насколько это на самом деле рискованно, не только для меня, но и для него тоже.

Это больше не просто развлечение или способ забыть бывших. Он важен для меня, и если то, что происходит между нами, рванёт нам в лицо, прямо сейчас нам обоим некуда будет бежать.

— Ты должен поговорить со своей сестрой обо всём этом, — говорю я ему. — Потому что я знаю, ты думаешь, будто подвёл её, но со стороны я вижу, что с твоей сестрой что-то происходит, и она сразу же села в самолёт и отправилась к тебе. Даже не спросила сначала, потому что знала, что ты придёшь на помощь. Ты тот, к кому она побежала, когда ей нужно было чувствовать себя в безопасности.

— Может быть, ей просто больше некуда было пойти, — бормочет Майлз.

— Может быть, — допускаю я. — Но мне тоже некуда было пойти, и ты позаботился обо мне. Потому что вот такой уж ты. Если мне суждено было прибиться к какому-то берегу, я рада, что это случилось с тобой.

— Я тоже, — тихо отвечает он, а затем, помолчав секунду, добавляет: — Я не хочу всё испортить. У нас и так сейчас в жизни полный бардак, у нас обоих.

— Я тоже не хочу всё испортить, — обещаю я. На этот раз я говорю серьёзно. И не только потому, что теперь я знаю его намного лучше и гораздо больше забочусь об этой дружбе. Но ещё и потому, что я могу признать то, чего не могла раньше: Майлз Новак нравится мне настолько, что он может по-настоящему причинить мне боль.

— Итак, — продолжает он, убирая прядь моих волос с брови и заправляя её за ухо. — Это была моя жалоба. Что у тебя есть?

Несмотря на боль, моё сердце трепещет от этого доказательства того, что он знает меня, что я значу для него так же, как и он для меня.

— Мы что, теперь играем в «Плаксивых Малышей»? — спрашиваю я.

Майлз кивает.

— Есть какие-нибудь жалобы?

— Ну, — я ненадолго задумываюсь. — Я не большой поклонник глобального потепления.

В уголках его глаз появляются морщинки, и моё сердце в ответ совершает кульбит.

— Я слышал, что Большой Барьерный риф в беде, — говорит он.

— Разница в уровнях дохода просто смехотворна, — отвечаю я.

— А страховка чертовски дорогая, — поддакивает он.

— Не говоря уже о том, что весь день мой носок постоянно сползал под пятку, — добавляю я.

Майлз тихо смеётся и касается моего подбородка. Этот момент ощущается как стеклянный мениск, как будто в любую секунду он может опрокинуться.

— Думаю, нам пора домой.

Я киваю. Его рука опускается.

— Спасибо, — говорит он.

— За что? — спрашиваю я.

— Просто спасибо тебе.