Как обычно, Майлз знает всех.

Как только мы замечаем, что на веранде накрыт праздничный стол с десертами, и направляемся к нему, мы не можем пройти и двух метров без того, чтобы нас не подстерёг очередной беловолосый или седобородый суперфанат Майлза Новака.

В моём желудке ровно настолько пусто, что порция виски способствует общению, и это к лучшему, потому что, когда Лэнс, владелец магазина товаров для хобби, отвечает на вопросы Майлза о том, как продвигается бизнес («Нынешние дети не любят строить так, как раньше»), Майлз резко поворачивается со словами:

— Держу пари, детям из библиотеки это понравилось бы. Ты не думал о том, чтобы пожертвовать несколько наборов для поделок на «Читательский Марафон»?

На что Лэнс, конечно же, отвечает: «Что такое Читательский Марафон?», и Майлз очень мягко подталкивает меня вперёд, поворачиваясь ко мне с лёгким ободряющим кивком.

Обычно я предпочла бы побрить ноги разбитой пивной бутылкой, лишь бы не устраивать импровизированное устное продвижение своей идеи, но он так мило подвёл разговор к этой теме, и я уже в танцевальном зале со своим бывшим женихом, так что разве может стать ещё хуже?

— Это сбор средств, — говорю я ему.

И когда я заканчиваю рассказывать ему о сборе средств, я начинаю говорить о детях, о персонале, о нашей отчаянной потребности в обновлённом ассортименте детской литературы, и к концу нашего разговора Лэнс не только обещает предоставить в качестве призов десять наборов для изготовления воздушных змеев, но и предлагает осенью провести у нас мини-занятия по живописи.

К тому времени, как мы наконец-то добираемся до десертного стола, я уже познакомилась с любимым сыроваром Майлза, владелицей магазина «Черри Сити» Черри Гудс, Молли из «Знаменитого Торгового Центра Попкорна Молли», и парнем, который управляет киоском мороженого «Фрости Дипс». У меня также состоялся исключительно короткий разговор с Барб и Ленор, как раз перед тем, как к нам подбежал волонтёр, требуя помощи в «растаскивании целующихся» в помещении у бассейна.

За последний час благотворительный фонд «Читательского Марафона» пополнился следующим: доска с закусками для волонтёров, сто подарочных пакетиков вишни в шоколаде, ассортимент попкорна и одно крупное денежное пожертвование (не облагаемое налогом).

У меня, тем временем, накопился избыток как благоговения, так и голода. Когда мы с Майлзом склоняемся над десертным столом, накладывая на общую тарелку печенье, кусочки торта и порционные стаканчики с шоколадным ганашем, я всё ещё в полутрансовом состоянии говорю:

— Я не понимаю, как ты только что это сделал.

Майлз протягивает мне розовый макарон, который я кладу прямо в рот.

— Я ничего не сделал, — говорит он. — Людям небезразлично то, чем ты занимаешься.

— Может быть, — отвечаю я с набитым ртом. — Но я уже давно пыталась связаться с кем-нибудь из «Фрости Дипс».

— Ну, брат Дилларда из «Фрости Дипс» управляет магазином хозяйственных товаров и парикмахерской, в которую я хожу, — говорит Майлз.

— Я живу здесь достаточно долго, чтобы просто принять это предложение, — говорю я. — Ещё в марте я отправила электронное письмо в «Торговый Центр Попкорна».

Майлз хмурится, кладёт на тарелку светло-золотистый макарон.

— Я знаю, это отстой, но иногда людям нужно понять, что к чему, прежде чем они захотят помочь. Электронное письмо тут не помогает.

— Спасибо тебе за то, что ты был лицом, — говорю я.

Он поворачивается ко мне.

— Ты заставила их заинтересоваться, а не я.

— Что ж, я думаю, то, что я фальшивая девушка мэра Вэнинг-Бэй, не повредило. Так что спасибо. Правда.

Майлз поворачивается ко мне, улыбаясь сквозь мерцающие огни, и кладёт мне в рот лаймово-зелёный макарон.

— Всегда пожалуйста, — говорит он.

Я ухитряюсь не застонать, но всё равно это кажется слишком интимным. Веранда почти полностью опустела, здесь темнее, чем в бальном зале, и, несмотря на лёгкий ветерок, я чувствую, что раскраснелась.

Я прочищаю горло.

— Может, нам зайти внутрь?

— Если хочешь, — тянет он.

— Давай сделаем это, — говорю я и начинаю двигаться вперёд.

Но, выбирая, остаться ли мне здесь, в наэлектризованной темноте, наедине с ним, или вернуться в переполненную комнату, я забыла рассчитать одну важную переменную.

Ту самую, в который мы чуть не врезаемся, как только входим внутрь.

Аквамариновые глаза Петры вспыхивают на миллисекунду, прежде чем выражение её лица сменяется тёплой улыбкой и гортанным мурлыканьем роковой женщины:

— Боже мой, как я рада вас видеть, ребята.

На что я ничего не отвечаю, в основном потому, что она уже заключила меня в объятия, пахнущие сандаловым деревом, и глянцевая завеса светлых волос полностью закрывает мне обзор, пока она не отстраняется.

Затем она устремляется к Майлзу, но не бросается на него, как на меня, а вместо этого приподнимается на цыпочки и прижимает его к себе.

Одна его рука ложится ей на спину, а другой он ставит тарелку с десертом на стол рядом с нами.

Майлз справляется со своей задачей, даже говорит ей «Взаимно», и мне хочется, чтобы пол провалился и поглотил меня целиком, или чтобы выпивка вырубила меня окончательно.

— Ты прекрасно выглядишь, — говорит Петра, сжимая моё предплечье.

— Спасибо, — выдавливаю я из себя. — Ты тоже.

— Мне нравится это платье, — говорит она. — Оно такое необычное! Твой обычный стиль такой... застёгнутый на все пуговицы.

Ауч.

Майлз касается моей спины, и его рука скользит по моему бедру, притягивая меня к нему.

— Как секрет, — говорит он.

Я поднимаю на него взгляд, и благодарность в верхней части моего живота уступает место боли и желанию.

— Или библиотекарь, — едко добавляет Питер, и, хотя я на девяносто процентов уверена, что он не хотел меня подколоть, у меня всё равно мурашки бегут по коже от напоминания о разнице между мной и женщиной, которую любили оба присутствующих здесь мужчины.

Рука Майлза скользит от моего бедра к животу, притягивая меня к себе так, что моя спина оказывается прижатой к его груди.

— Да, я всегда был неравнодушен к ним, — говорит он.

— К кому? — спрашивает Петра.

— К горячим библиотекарям, — говорит он, глядя на меня сверху вниз со слабой улыбкой, которая поражает моё сердце, как первый удар дефибриллятора.

— А как насчёт тебя, Дафна? — говорит Питер.

Я вздрагиваю и оглядываюсь на него. Не знаю, осознают ли они, что делают, но Питер и Петра тоже придвинулись ближе, словно это какое-то соревнование по грязным танцам.

Он обнял её за талию, а она по-хозяйски положила ладонь ему на грудь.

— У тебя были тайные фантазии о барменах? — сухо спрашивает Питер.

И ещё раз повторю, я почти уверена, что он не пытается быть придурком по отношению ко мне, но я также уверена, что он очень хочет быть придурком по отношению к Майлзу.

Судя по широко разинутому рту Петры и нахмуренным бровям, она тоже так думает.

А ещё есть Майлз, и я чувствую, как он напрягся у меня за спиной, хотя он всё равно улыбается, одной рукой нежно поглаживая мою тазовую кость, как будто его это совсем не беспокоит.

А меня вот да. Меня это беспокоит.

— Нет, — твёрдо говорю я, поворачиваясь к Майлзу. Я обхватываю его руками за талию, практически упираясь своими сиськами ему в грудь, и, глядя ему в глаза, говорю: — Но вот влюбиться в соседа по комнате — это довольно горячо.

Зрачки Майлза вспыхивают, когда он, поняв намёк, обхватывает мой подбородок одной рукой и целует меня.

Я и раньше целовала Майлза на глазах у Питера — поцелуй, который был всего лишь ходом в игре — но сейчас всё по-другому.

Этот поцелуй — приз.

Медленный, нежный, знакомый. Облегчение в формате поцелуя, и всё закончилось слишком, слишком быстро, хотя, судя по тому, как Петра таращится на нас, можно подумать, что мы только что сделали позу 69 в стойке на руках, перед Богом и всеми остальными.

Майлз берёт меня за руку, и костяшки его пальцев напрягаются, когда он прочищает горло.

— Прошу нас извинить, — говорит он. — Я всю неделю ждал возможности потанцевать с Дафной.

Он оттаскивает меня от них, и я следую за ним, мозг затуманен, но сердце бешено колотится, когда всё это прокручивается в голове.

Лёгкое скольжение его губ снизу вверх, прикосновение его языка, то, как его рука бродила взад-вперёд по моей бедренной кости, а другая приподнимала мой подбородок под идеальным углом.

Мы останавливаемся почти в центре танцпола, мерцающие огоньки как будто переливаются и танцуют на его лице, пока зеркальный шар кружится над нами.

— Ты в порядке? — спрашивает Майлз.

— Да, хорошо, — говорю я тихим голосом.

— Хорошо, — отвечает он и снова переплетает свои пальцы с моими, притягивая меня к себе, уже слегка покачиваясь под Harvest Moon в исполнении Нила Янга. Он кладёт другую руку мне на спину, и каждое движение такое медленное, такое обдуманное, каждая секунда врезается в мою память.

— Прости, — говорю я. Майлз хмурит лоб. — За то, что сказал Питер.

— А-а, — он пожимает плечами. — Всё нормально.

— Нет, — отвечаю я. — Это не нормально.

— Ничего такого, чего бы я не слышал от семьи Петры за последние три года, — отвечает он.

Моя рука непроизвольно сжимает ткань его рубашки, как будто это может помочь, защитить Майлза от любого, кто не понимает, что он настоящий подарок.

— Я думала, ты говорил, что они милые, — говорю я.

— Нет, они были милыми, — ещё одно пожатие плечами, взгляд мельком скользит по мне, прежде чем опуститься в сторону. — Время от времени, однако, были комментарии. «Должно быть, приятно не взрослеть». И тому подобное.

— Майлз. Это не мило.

— Она всегда считала, что я придаю этому слишком большое значение, — говорит он. — Но я думаю, они беспокоились, что я не смогу дать Петре всего, чего они хотели бы для неё.

— Тогда они не только злые, но ещё и глупые.

— В их словах был смысл, — возражает Майлз. — Я никогда не умел функционировать под давлением. В конце концов, я бы всё испортил.

— На основании чего ты так думаешь? — спрашиваю я.

Его улыбка печальна.

— Прошлый опыт.

Несколько секунд никто из нас не произносит ни слова. Мы просто медленно покачиваемся в такт музыке.

— Кстати, спасибо тебе, — бормочет Майлз. — За то, что ты сказала Питеру.

Мне требуется секунда, чтобы вспомнить, что я сказала, а потом по моему лицу будто начинает течь лава.

— Извини за это.

Майлз смеётся.

— Нет, не смущайся, — он на секунду касается моей щеки, а затем тыльной стороной пальцев чувствует, как я краснею. — Это было потрясающе. Я думаю, душа Питера на секунду покинула его тело.

Кокетливый, нервный трепет в моей груди затихает при упоминании о Питере. Я знаю, что была добровольным участником всей этой игры, но чем ближе я узнаю Майлза, тем труднее отличить реальность от лжи.

— Ну, и что постыдного в том, чтобы предаться сексуальным фантазиям о соседе по комнате сразу после того, как горячая невеста твоего бывшего назвала тебя безвкусно одетой?

— Она не называла тебя безвкусно одетой, — говорит Майлз. Он кружит меня, притягивая ещё ближе, наши тела плотно прижимаются друг к другу, и в каждой точке трения есть своё маленькое солнце, тепло и гравитация, тепло и гравитация.

— Защищай её, сколько хочешь, Майлз...

— Я не защищаю её, — говорит он. — Я знаю, что она этого не говорила, потому что она ни за что так не подумает. Я имею в виду, очевидно, что ты... — его взгляд скользит по мне.

— Всё в порядке, — обещаю я. — Меня устраивает, как я выгляжу, за исключением тех случаев, когда мне приходится стоять рядом с суперсексуальной девушкой моего бывшего и явно проигрывать в сравнении.

Майлз резко останавливается.

— Не говори так.

— Это правда, — говорю я. — Всегда приходит что-то лучшее. Это моё проклятие.

— Дафна, — он издаёт низкий, скрипучий смешок, но его глаза остаются серьёзными. — Сейчас ты его не видишь, но Питер буквально стоит в проходе на краю танцпола, наблюдая за каждым твоим движением, и через секунду я поверну тебя на девяносто градусов и снова поцелую, а когда остановлюсь, я хочу, чтобы ты посмотрела влево и увидела его лицо. Тогда ты можешь сказать мне, считает ли он, будто его новая жизнь без тебя будет лучше.

И как только Майлз произносит последнее слово, он делает это. Поворачивает нас вполоборота, прижимается своим носом к моему, и мы как будто продолжаем с того места, где закончился наш последний поцелуй, но всё становится более настойчивым, интенсивным после прыжка.

И я не задумываюсь, что Питер думает обо всём этом, когда Майлз раздвигает языком мои губы, а его рука уверенно скользит вниз, к изгибу моей задницы. И когда другая рука Майлза зарывается в мои волосы, и я непроизвольно выгибаюсь навстречу ему, я думаю только о пряном аромате имбиря, о вкусе макарона с эспрессо у него во рту, об ощущении его эрекции между нами.

На несколько секунд я превращаюсь в тело, жаждущее большего от него.

Я прихожу в себя только тогда, когда за соседним столиком пара пожилых дам в расшитых бисером платьях, похожих на наряды матерей невест, начинают улюлюкать и хлопать нам.

Майлз касается большим пальцем моего подбородка, запечатлевая на моих губах последний поцелуй. Он выпрямляется.

— Посмотри налево, — хрипло говорит он.

Но я этого не делаю. Вместо этого я отступаю назад. Затем поворачиваюсь и бегу.