— Я обожаю это место, — говорю я.

— Я же тебе говорила! — Эшли торопливо проходит мимо меня в залитый светом внутренний дворик «Амбара», название которого, как я теперь знаю, пишется как «амБАР». Мои волосы всё ещё влажные после душа после каякинга, плечи болят в тех местах, где бретельки платья натирают мои солнечные ожоги, а мышцы рук словно превратились в желе. Смешанное с мокрым бетоном.

Мы с Майлзом даже не успели добраться до острова, не говоря уже о том, чтобы обогнуть его, как я поняла, что не смогу грести дальше.

Тогда-то я и осознала свою самую большую ошибку за день. У меня совершенно не осталось сил на то, чтобы грести обратно к берегу. Нам приходилось останавливаться через каждые несколько гребков, чтобы я могла собраться с силами, в то время как Майлз грёб взад и вперёд широкими зигзагами.

Пройдёт некоторое время, прежде чем я снова отправлюсь в плавание на каяке, до восхода солнца или нет.

Пока что «Амбар» мне нравится больше.

Джулия и Майлз выбираются с заднего сиденья хэтчбека Эшли на поросшее травой поле, служащее парковкой.

— Боже мой, фургончик с тако, — говорит Джулия, спеша догнать Эшли, которая направляется к патио.

Справа от припаркованного фургончика с тако есть танцпол и сцена, на которой кавер-группа исполняет «The Boys of Summer». Справа стоит большой красный амбар, его двери распахнуты настежь, люди входят и выходят, сжимая в руках банки, наполненные выпивкой, и пивные бутылки. Из стены амбара также выступает частично крытый бар, заполненный до отказа.

— Я любила бойфрендов меньше, чем это место! — Джулия оборачивается к нам, когда Майлз закрывает дверцу машины.

— Это просто наши проблемы с привязанностью, — говорит он мне.

— О? — я смотрю на него. — Это у вас общее? Мило.

— Однажды она бросила парня, потому что он думал, что «Мамма Миа 2» лучше оригинала, — рассказывает он мне.

— Ого, ярый фанат, — говорю я.

— Она не видела ни того, ни другого фильма, — сообщает Майлз. — Она просто подумала, что такое твёрдое мнение по этому поводу — это тревожный сигнал.

У меня вырывается скандально известное хрюканье, а его улыбка такая нежная, что мне хочется завернуться в неё, как в одеяло.

— Ну, по крайней мере, — говорю я, — у неё и Эшли-ненавистницы Phish должно быть что-то общее.

— Да, они, вероятно, бросят нас к концу вечера, — соглашается он.

Наши взгляды встречаются. Моя кровь бурлит. Моё тело согревается призрачными ощущениями, воспоминаниями двухдневной давности.

Майлз проводит кончиками пальцев по моему ярко-красному плечу.

— Больно? — бормочет он.

— Немного, — признаюсь я. — Но вот что я получаю за то, что пытаюсь быть крутой, непринуждённой девушкой, которой не нужно каждые полчаса мазать каждый дюйм своего тела солнцезащитным кремом.

Мы остановились, едва оказавшись вне досягаемости мерцающих огней «Амбара», Джулия и Эшли затерялись где-то впереди в толпе.

— Сейчас она, может быть, крутая и непринуждённая, — говорит Майлз, — но она будет чувствовать себя менее раскованной, когда будет ежемесячно посещать дерматолога.

— Нет, крутые, непринуждённые девушки никогда не сталкиваются с последствиями своей спонтанности. Именно так они могут оставаться крутыми и непринуждёнными. Они генетически предрасположены к здоровью. У них нет аллергии на ядовитый плющ или моллюсков, и у них никогда не бывает мигрени, даже если они спят всего три часа в холодной палатке, и они никогда не обгорают на солнце.

— Ха, — отзывается Майлз.

— Что? — спрашиваю я, заметив Джулию в очереди за едой, которая машет нам рукой.

— Я только что понял, что я крутая, непринуждённая девушка, — говорит Майлз.

Я направляюсь к Джулии и Эшли, в безопасное место, бросая через плечо:

— Я и так могла бы тебе это сказать.

* * *

Мы вчетвером едим тако с жареной рыбой за одним из деревянных столиков для пикника, установленных перед фургоном с едой. Мы заказываем бурбон и сладкий чай в баре на открытом воздухе, ненадолго заглядываем внутрь, прежде чем решаем, что там слишком людно. Мы обходим «Амбар» с тыльной стороны и направляемся к загону для коз, где одна из них трётся мордой о забор, в то время как остальные прячутся в закрытом помещении, недоступном для посетителей бара. Мы немного почёсываем голову одинокой козе, затем щедро смазываем руки предоставленным дезинфицирующим средством, прежде чем вернуться на танцпол.

Группа исполняет кантри-каверы на хиты прошлых десятилетий, и мы танцуем до тех пор, пока мои волосы не высыхают полностью, а потом не становятся снова влажными от пота.

В какой-то момент Майлз отправляется за новой порцией пива — и сидром для меня — и возвращается, нацепив на шею несколько ожерелий из светящихся палочек, а на щеке у него размазанный след розовой помады.

— Ну естественно, — перекрикивает музыку Джулия, не прерывая танца и даже не запыхавшись.

Ох, каково это, когда тебе двадцать три.

Она кивает головой в сторону Майлза.

— Уходит за пивом, возвращается с засосом!

Я думаю, она, должно быть, выразилась фигурально, но это не мешает мне осмотреть его горло, пока он раздаёт нам напитки. Вручив их всё, он надевает одно из светящихся ожерелий на шею Эшли, затем дарит Джулии ещё одно, которое она затягивает потуже, чтобы носить его как диадему. Затем он надевает последние два мне на шею.

— Спасибо, — кричу я. Группа только что начала исполнять кавер-версию «Crimson and Clover», и половина аудитории вокруг нас пьяно подпевает.

— Мне лишь в радость, — отвечает Майлз.

— Я вижу это, — я легонько касаюсь его щеки чуть ниже следа от поцелуя. Надеюсь, это прозвучало дружелюбно и шутливо, как я и намеревалась, а не так, будто я сгораю от ревности.

— Это было частью квеста на девичнике или что-то в этом роде, — объясняет он. — Поможешь мне стереть это?

Я провожу пальцами по запотевшей поверхности его пивной бутылки, затем стираю пятно помады с его кожи.

— Ни на секунду нельзя тебя оставить.

Майлз наклоняется, чтобы я могла лучше его слышать.

— Если бы у меня была борода, — кричит он, — этого бы никогда не случилось.

— Ты мог бы быть в маске призрака из «Крика», и это всё равно случилось бы, — говорю я.

Он поворачивается ко мне, его губы почти касаются моего уха, и в нос ударяет пряный имбирный аромат и хлебный привкус пива.

— Ты ревнуешь? — поддразнивает он.

Я приподнимаюсь на цыпочки, кладу руку ему на плечо, достаточно навеселе, чтобы подыграть, но не настолько, чтобы быть честной:

— Просто было бы неплохо время от времени самой получать светящиеся палочки.

Майлз касается моей талии. Меня охватывает жар, от головы до пят. Я машинально подаюсь навстречу прикосновению, и его пальцы обхватывают моё бедро, когда он снова наклоняет голову.

— Девичник всё ещё в баре. С радостью представлю тебя им.

— И пропустить эту песню? Во всем мире не хватит светящихся палочек для такого, — я поворачиваюсь к нему, и моё сердце учащенно бьётся, когда я вижу, как его тёмные глаза распахиваются шире, как уголки его рта приподнимаются в кривой улыбке.

Глядя на его рот, я забываю, о чём мы только что говорили. Я сглатываю колючий комок в горле и дотрагиваюсь до шершавого уголка его подбородка.

— Борода почти отросла.

Его рука легко обхватывает моё запястье, и электрический разряд передается от него ко мне.

— Петра её тоже ненавидела, — говорит Майлз тихим голосом, едва слышным сквозь музыку.

Мой желудок совершает решительный толчок вниз.

— Я не ненавижу её, — возражаю я. — Мне она нравится.

Уголок его рта приподнимается, и он проводит большим пальцем по моему запястью.

— Значит, мне следует оставить бороду?

Я прочищаю горло.

— Решать тебе.

— А я спрашиваю тебя, — парирует Майлз. Его улыбка слегка озорная, но взгляд достаточно мрачный и тяжёлый, чтобы пригвоздить меня к месту.

Этот момент ощущается как задержка дыхания или как мыльный пузырь, который не может длиться вечно, который так или иначе должен лопнуть.

И тут это происходит. Песня заканчивается, и Джулия поворачивается к нам. Её короткая чёлка прилипла ко лбу, а вокруг глаз растеклись круги от туши.

— Кто хочет шоты? — спрашивает она, и Майлз отступает от меня на шаг.

— Я принесу их, — вызывается он и пробивается сквозь плотную толпу, бросив последний взгляд через плечо — затуманенный взгляд, от которого я чувствую себя рождественским подарком, который ему не терпится развернуть завтра утром.

* * *

— Вы с Майлзом спите вместе? — спрашивает Эшли у фургончика с булочками баоцзы во время нашего обеденного перерыва в понедельник.

Я только что сделала глоток лимонада и протянула руку, чтобы взять чек у кассира, и мне едва удаётся отвернуться перед тем, как всё прыскает у меня изо рта.

— Эшли! — упрекаю я, оттаскивая её от прилавка.

— Что? — спрашивает она. — Этому парню около шестидесяти. Не думаю, что мы сможем его удивить, — задумчиво добавляет она, — если, конечно, он тоже не спит с Майлзом.

— Я не сплю с Майлзом, — говорю я ей.

— Ладно, хорошо. Должно быть, я неправильно истолковала сигналы, — по её тону ясно, что она в это не верит.

Кассир называет номера наших заказов, и мы берём еду с прилавка, а затем идём к столикам для пикника на поросшем травой холме с видом на общественный пляж.

— Однажды, — признаюсь я. — Однажды кое-что случилось.

Накрашенные розовой помадой губы Эшли расплываются в улыбке.

— Я так и знала. Расскажи мне всё.

— Тут нечего рассказывать, — говорю я.

— Всё так плохо?

— Нет, — отвечаю я слишком категорично. Видя её самодовольную улыбку, я добавляю: — Я просто хочу сказать, что даже не уверена, как это произошло.

— Ну, ты всё равно опережаешь меня, потому что я даже не знаю, что произошло.

— Мы просто немного целовались, — говорю я.

— В каком контексте? — уточняет она.

— Дома, — говорю я. — Мы смотрели фильм, и не знаю, это просто случилось.

— Что вы смотрели? — спрашивает она.

— А это имеет значение? — говорю я.

— Это задаёт обстановку, — объясняет она. — Скажи честно, Дафна, у тебя никогда раньше не было близкой подруги?

Последний разговор, который у меня был с Сэди, проносится у меня в голове, как едкий дым. Но, как ни странно, я также чувствую слабое облегчение в животе, когда Эшли намекает, что именно этим мы становимся: близкими подругами.

— Нет, в последнее время не было, — отвечаю я ей.

Она хватает меня за локоть.

— Знаешь, в последнее время у меня тоже не очень-то хорошо с общением. Я просто имела в виду, что пересказывать всё это должно быть весело, а не неловко. Это место свободно от осуждения. Ради бога, мы в двадцати метрах от библиотеки. Вчера мне пришлось попросить парня не заводить диких голубей внутрь, оставляя за собой след из хлебных крошек.

— Опять? — говорю я.

— Это был не Ларри, — отвечает она. — Другой парень.

— Ну, Майлза мне не пришлось заманивать хлебными крошками, — говорю я.

— Это всегда хороший знак, — соглашается она.

— Мы смотрели фильм «Форсаж», — выпаливаю я.

— Какой именно? — тут же уточняет она.

— Я серьёзно не могу тебе сказать. Тот, что с Вином Дизелем в главной роли.

— Это кого угодно возбудит, — говорит она. — И что, это было странно?

— Нет. Это было... — я понижаю голос, чтобы продавец фургона с едой не вздумал вмешаться. — На удивление хорошо.

— Что в этом удивительного? — говорит Эшли. — Майлз горячий парень.

— Это странно, потому что я уже лет пять не целовалась ни с кем, кроме Питера, и я не думала, что, когда я наконец это сделаю, это будет бывший парень новой невесты моего бывшего жениха.

— Ну, если посмотреть под таким углом...

— В любом случае, мы согласились, что это была огромная ошибка, — говорю я.

— Серьёзно? — переспрашивает она. — Почему?

Я пожимаю плечами.

— Я имею в виду, по всем мыслимым причинам. Мы живём вместе. Мы оба только закончили длительные отношения.

Она закатывает глаза.

— Вам не обязательно ввязываться во что-то серьёзное. Я оформила развод больше года назад, и мне ещё предстоит с кем-то пойти на третье свидание.

— Нет, я знаю, — говорю я. — Это даже не могло быть серьёзно, потому что...

Она резко выгибает бровь.

— Потому что?

Я вздыхаю. Я не собиралась рассказывать об этом никому из библиотеки, пока всё не прояснится, но Эшли теперь моя подруга. Я обязана рассказать ей.

— Я ищу новую работу.

Она смотрит на меня так, словно не понимает.

— Ты одержима своей работой. Иногда я замечаю, что ты просто пялишься в электронные таблицы, как будто это выигрышные лотерейные билеты.

— Окей, это уже небольшое преувеличение, — говорю я, — но да, я люблю свою работу. А вот город мне нравится намного меньше. В смысле, мне он нравится как город. Но я переехала сюда только из-за Питера. Моя мама на восточном побережье, и... Я не знаю. Я просто не уверена, что смогу продержаться здесь. Прости, что не сказала тебе раньше.

Она качает головой и откладывает свою булочку бао.

— Послушай, я понимаю. Мы взрослые люди. Мы должны поступать так, как лучше для нас самих. Для меня это отстой, но я понимаю.

— Спасибо, Эш. Правда.

Она пожимает плечами, снова берёт свою булочку бао и откусывает огромный кусок. С набитым ртом она говорит:

— Но если ты не собираешься задерживаться и не хочешь ничего серьёзного, тогда я действительно не понимаю, в чём проблема с Майлзом.

— Проблема в том, — начинаю я, — что он сказал, что это не должно повториться.

— Ха, — говорит она.

— Что ха? — говорю я, мгновенно впадая в лёгкую панику.

— Ничего, — заверяет она меня. — Это просто удивляет меня. Прошлой ночью царила какая-то атмосфера.

— Я думаю, Майлз мог бы остаться один в комнате с бумажным пакетом, и атмосфера всё равно царила бы, — говорю я, хотя, честно говоря, я рада, что кто-то ещё тоже это заметил. Что это не было просто принятием желаемого за действительное.

Я стряхиваю это с себя. Атмосфера или нет, суть остаётся неизменной. Я не собираюсь затевать одноразовый секс со своим соседом по комнате.

— Могу я спросить... — я замолкаю, пытаясь придумать, как это сформулировать. — Не слишком ли рано мне спрашивать, что произошло? Между тобой и Дюком?

— Ну, раз уж ты только что рассказала мне о своей тайной связи с соседом по комнате, — говорит она, откусывая огромный кусок булочки бао, — я думаю, мы официально превратились из друзей по работе в настоящих друзей.

У меня сжимается сердце при этой мысли. Жаль, что я не приложила больше усилий, чтобы узнать её раньше. Даже до разрыва было бы здорово иметь такую подругу, как Эшли.

— Дюк был моим школьным парнем, — говорит она, затем на секунду замолкает, чтобы прожевать. — Мы расстались, когда поступили в колледж. Потом мы оба вернулись сюда. В конце концов, мы столкнулись друг с другом в YMCA, а затем встретились в его машине на парковке, как я уже упоминала.

— Понятно.

— Итак, девять месяцев спустя родился Малдер, — говорит она. — И Дюк был великолепен во время беременности. Мы не были по-настоящему вместе, но он присутствовал в моей жизни. А потом, я думаю, мы были просто... опьянены нашим идеальным новорождённым ребёнком, поэтому, когда он сказал мне, что хочет на мне жениться, я подумала: «Да, чёрт возьми, давай сделаем это!» Мы уже семья, понимаешь?

— И лет пять всё было хорошо. Потом Малдер пошёл в детский сад, а я стала работать в библиотеке на полную ставку. Малдер начал заниматься каратэ и гимнастикой, а Дюк присоединился к хоккейной команде, и... — она пожимает плечами. — Не знаю. У нас по-прежнему всё было хорошо. Но все наши отношения строились вокруг ребёнка. Даже у других пар, с которыми мы общались, были дети возраста Малдера. Именно так мы выбирали друзей. Именно так мы выбирали сериалы, которые смотрели. Мы только об этом и говорили. И как только наш сын стал более занятым, наши отношения просто... перестали казаться мне достаточными.

— Так что мы попробовали устраивать вечера свиданий, и это помогло. Иметь время, чтобы побыть вдвоём. Но что-то всё равно было не так. Мне казалось, что... что мы достигли своей окончательной формы. Например, я просила его пойти на кулинарные курсы, а он говорил «Нам не нравится готовить», или я говорила «А что, если мы переедем в Португалию», а он отвечал «У нас нет работы в Португалии».

— Ну как бы... я не решаюсь это сказать, но это кажется разумным ответом.

— О, конечно, — соглашается Эшли. — Но каждый раз разговор на этом заканчивался. Не было вопроса «Что, если мы посетим Португалию летом». Не было даже вопроса «Почему ты вдруг захотела переехать в Португалию?»

— Почему ты этого захотела? — интересуюсь я.

— Я этого не хотела, — говорит она, как будто это должно быть очевидно. — Я просто хотела чувствовать себя менее... осевшей и пустившей корни.

Я фыркаю.

— Нам следовало поменяться жизнями.

Эшли качает головой.

— Стабильность и надёжность — это здорово. Но оседлость? Когда ты просто решила, что ты уже знаешь всё, что тебе нравится и что не нравится на всей планете, всё, что у тебя хорошо получается, всех друзей, которых ты собираешься завести, и все блюда, которые ты когда-нибудь будешь есть? Этот парень даже не позволял мне перекрасить нашу спальню! Я хотела узнать о нём что-то новое, и я хотела найти что-то новое в себе. Поэтому я попросила его сходить к семейному психологу.

— И это не сработало? — говорю я.

Она улыбается, но почему-то я впервые вижу на её лице проблеск грусти.

— Для меня сработало. Но он не пошёл. Он хотел быть хорошим для меня, но не хотел становиться лучше. Я терпела, сколько могла. Но однажды я проснулась и поняла, что больше не могу. И я рассказала ему. И какая-то часть меня ожидала, что он, наконец, поймёт. Хотела, чтобы он сказал, что пойдёт на терапию, попробует. Но он этого не сделал.

— Чёрт, — говорю я. — Мне так жаль, Эшли.

Она безразлично пожимает плечами.

— Иногда это ужасно, но это был мой выбор. Думаю, многие мои друзья считали меня эгоистичной идиоткой, отказывающейся от чего-то весьма хорошего только ради надежды на что-то очень хорошее. Но как я могу научить своего ребёнка не останавливаться на достигнутом, если я не готова бороться за ту жизнь, которую хочу? Я так старалась любить того, кто у меня был, и если бы Дюк тоже старался, я бы держалась. Но он просто один из тех парней, которые не верят в то, что стоит делиться «своими делами» с незнакомцами, так что терапия исключается.

— Он даже не хотел, чтобы я рассказывала обо всём этом нашим друзьям, поэтому когда мы расстались, казалось, что это произошло на пустом месте. Все встали на его сторону, и, честно говоря, даже те, кто этого не делал, перестали приглашать меня на вечеринки. Наверное, неловко иметь кого-то одинокого в комнате, полной семейных пар.

На меня наваливается тяжесть.

Я думаю о своём последнем разговоре с Сэди: «Вы оба так много значите для нас». Мне было больно, когда меня помещали в одну категорию с ним. Но ещё больнее было то, что я в это не верила.

Если бы мы оба так много значили для неё и Купера, разве она не позвонила бы мне в какой-то момент за последние два с половиной месяца? Она больше не хотела меня как самостоятельную единицу.

— Боже, — Эшли качает головой. — Может быть, именно поэтому я так изголодалась по сплетням. Я никогда не чувствовала, что могу кому-то рассказать о том, что между нами происходит. Чёрт, я думаю, у меня произошёл прорыв, Винсент.

— Не говоря уже о том, что теперь ты знаешь мою фамилию полностью, — говорю я.

— Видишь? — она откусывает ещё кусочек. — Официальные друзья.