Четверг, 6 июня

72 дня до того как я смогу уехать

Даже в лучшие времена нецелесообразно испытывать вожделение к своему соседу по комнате, а мы ещё далеки от лучших времен.

Я пытаюсь задвинуть воспоминание о поцелуе на задворки своего сознания вместе с остатками любопытства, вызванного губами Майлза, но это нелегко.

В четверг я поздно вечером выхожу из своей комнаты за стаканом воды как раз в нужное время и обнаруживаю Майлза, который сам наполняет свой стакан на неосвещённой кухне, и на нём нет ничего, кроме спортивных шорт. Разрозненные татуировки на груди превратились в тёмные пятна; я видела частички и раньше, но не после поцелуя, и теперь я испытываю ненасытное любопытство.

К идеально сбалансированным чашам Весов, к иллюстрации Человека на Луне, немного кривоватой подкове, к маленькому красному фрукту... Может быть, клубнике?

— Привет, — говорит Майлз хриплым со сна голосом. — Тебе что-нибудь нужно?

Я виновато вскидываю взгляд к его лицу.

— Нет! — я уже возвращаюсь в свою комнату, прежде чем понимаю, что на самом деле, да, мне нужен был тот самый кувшин с водой, который держал Майлз, но я ни за что не вернусь туда сейчас.

В воскресенье мы отправляемся в дюны Спящего Медведя, и там легче вести себя как обычно, потому что на улице ослепительно светло, и мы оба полностью одеты, а ещё это, возможно, самый великолепный участок бирюзового побережья, который я когда-либо видела — даже если именно там я умру преждевременной смертью, потому что сегодня Майлз решил, что нам стоит взять напрокат багги для езды по дюнам.

(Багги — небольшой лёгкий автомобиль высокой проходимости для езды по бездорожью, — прим)

— С тобой всё будет в порядке, — обещает он, протягивая мне шлем.

— Всё, для чего нужен шлем, — говорю я, — вероятно, просто не стоит делать.

Он подходит ближе, и ветер треплет его волосы, пока он надевает шлем на мою голову.

— Или, может быть, — говорит он, щуря глаза от солнца, — всё стоящее в этой жизни сопряжено с определённым риском.

От его обаятельной улыбки у меня мурашки бегут по спине, горящий фитиль тлеет с каждой секундой, и я понятия не имею, что произойдёт, когда он догорит до конца.

Майлз кивает головой в сторону багги.

— Ради тебя я обещаю ехать медленно.

От того, как он это произносит, тихо и дразняще, мои мысли разлетаются, как бильярдные шары при удачном ударе. Я не могу придумать ни одного ответа. Молча забираюсь в багги.

С другой стороны, тряска по холмам в автомобиле без дверей и бортов, ветер, треплющий волосы, и песок, жалящий кожу — всё это, оказывается, хорошо отвлекает от слишком долгого разглядывания губ Майлза.

Недостаток: каждый раз, когда мы наезжаем на кочку, я случайно хватаю его за правое бедро обеими руками, пока, наконец, он не замедляет скорость до ничтожно малой и не накрывает мою ладонь своей ладонью, бормоча «Всё в порядке. Я держу тебя» бархатистым тоном, который он задумывал скорее как успокаивающий, чем терзающий.

Всякий раз, когда мы достигаем нового живописного места (а это происходит почти постоянно), Майлз настаивает, чтобы мы остановились и сфотографировались вместе, и мне приходится отключать свой мозг, чтобы ощущение его рук, обвивающих меня, и подбородка, уткнувшегося мне в плечо, не погружало меня в воспоминания о том, как мы целовались у его грузовика.

В следующее воскресенье всё проходит немного лучше. Для начала мы проезжаем три города, чтобы посетить любимый фермерский рынок Майлза. Мы бродим по нему несколько часов и уезжаем, прихватив всё необходимое для приготовления пиццы.

В тот вечер дома мы готовим простую маргариту (мой вклад), а также смесь из козьего сыра, артишоков и песто (от Майлза). Затем он следит за пиццей в духовке, пока я пользуюсь возможностью принять столь необходимый душ.

Когда я возвращаюсь, одетая в свою любимую шёлковую пижаму, он достаёт пиццу на стол.

— Как раз вовремя, — он поднимает глаза, затем окидывает меня повторным взглядом.

Я прослеживаю за его взглядом и, к своему ужасу, понимаю, что недостаточно тщательно вытерлась, прежде чем одеться. Пижамная рубашка влажная, в нескольких местах почти просвечивает, и — кстати, об идеальном выборе времени — мои соски именно в этот момент встают по стойке смирно, как нетерпеливые маленькие сурикаты.

Я скрещиваю руки на груди.

Взгляд Майлза возвращается к моему лицу.

— Я принесу тарелки! — вызываюсь я.

— Я принесу напитки, — выдыхает он.

На кухне я ставлю на стол две разнокалиберные тарелки с цветочным узором, затем поворачиваюсь и тут же сталкиваюсь с ним, отчего тарелки ложатся вертикально между нашими животами, а его руки — в попытке поймать мои предплечья и предотвратить столкновение — прижимаются к внешним краям моих ключиц.

— Извини, — говорим мы оба.

Или Майлз говорит. Я это выкрикиваю.

Мы неловко отступаем в одном и том же направлении. Затем он делает шаг назад, протягивая руку, как бы говоря: «После тебя», и я бросаюсь к столу, оставляя его рыться на кухне. Когда он выходит, у него в руках два бокала вина.

— Слава богу, — случайно произношу я вместо «спасибо», когда он протягивает мне бокал, но он милостиво пропускает этот ляп мимо ушей.

Он кладёт по кусочку каждой пиццы для каждого из нас, и мы проходим в гостиную, где садимся на противоположных концах дивана. Я первая откусываю кусочек пиццы с артишоками.

— Вот оно, — говорит Майлз.

Я открываю глаза. Потому что, как оказалось, я их закрыла и также слегка застонала. Он с трудом сдерживает улыбку, откусывая от своего ломтика.

— Фирменный стон Дафны, — говорит он.

Я краснею.

— Прошло много времени с тех пор, как я ела пиццу.

Майлз криво улыбается.

— Верно, ты сидела на диете из ростков пшеницы, — он наклоняет голову, глаза блестят. — Так что же нам ещё нужно сделать теперь, когда ты свободна?

Я едва не задыхаюсь, когда узел жара скручивается в моем животе.

Я ощущаю призрачное прикосновение грубых рук к позвоночнику, живот, прижимающийся к моему, прохладные губы, на вкус напоминающие лимон и лаванду.

Откашлявшись, я спрашиваю:

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, — говорит Майлз, — вещи, которые не нравились твоему бывшему. Которые ты можешь делать сейчас.

Почему-то это звучит ещё более неприлично.

— Например, есть пиццу, — заикаюсь я, решив доказать, что не придаю этому значения.

— Точно, — говорит он. — Или например... каякинг на рассвете. Я всегда хотел сделать это, но не получалось.

— Петра не любила каякинг? — переспрашиваю я, не веря своим ушам.

— Она не любила утро, — говорит он. — Но мы говорим не о них. Мы говорим о нас.

Одно только слово «нас» вызывает очередной прилив румянца. Вся кровь в моём теле с таким же успехом может застрять в верхней его трети, потому что, как только она отходит, её тут же возвращают обратно.

— Ну, я никогда не занималась каякингом на рассвете, но я бы попробовала. В одно из наших воскресений, если хочешь.

— Правда? — спрашивает он.

— У меня это плохо получится, — предупреждаю я, — но я попробую.

— Что ещё? — бормочет Майлз, слегка сжимая моё колено.

Я не обращаю внимания на вспышку молнии, пронзающую мой центр.

— Я всегда хотела научиться печь, но...

— Ты жила с серийным убийцей, — заканчивает Майлз.

Я выдавливаю из себя улыбку, что заставляет его сделать то же самое. Его рука всё ещё лежит на моём колене, и мне кажется, что из неё во все стороны расползается стайка огненных муравьёв. Его взгляд скользит к моей верхней пуговице, затем обратно к моему лицу.

— А как насчёт тебя? — выпаливаю я.

Он отводит взгляд, задумчиво покусывая нижнюю губу.

— Боевики, — говорит он. — Я, наверное, года три не видел ни одного боевика.

Питеру они тоже не понравились.

— Я тоже.

— Так что, может быть, нам стоит посмотреть, — предлагает он.

— Может быть, прямо сейчас, — говорю я, потому что мне нужно посмотреть на что-то другое, подумать о чём-то другом.

Майлз улыбается.

— Может быть, прямо сейчас.

* * *

— Я так рада за тебя, милая, — говорит мама, хватая ртом воздух. Она позвонила мне по дороге домой после кроссфита, и то ли она всё ещё задыхается после тренировки, то ли, что более вероятно, она продолжает идти со скоростью 8 км/ч.

А я тем временем раскинулась морской звездой на своём мягком коврике цвета слоновой кости и смотрю в потолок с кружкой чая у бедра. Это самое близкое подобие рискованной жизни в моём исполнении: чай с молоком и почти белый коврик.

— Рада за меня? — эхом отзываюсь я. «Я рада за тебя» — это не та реакция, которой человек ожидает от истории о том, как его коллеге пришлось временно запретить клиенту посещение библиотеки, потому что он вырвал компьютер из стены.

— Я имею в виду, я рада, что вы с коллегой стали настоящими друзьями, — поясняет она.

— Я тоже, — не думаю, что я осознавала, насколько одинокой я была здесь, даже до разрыва.

С тех пор, как мы посетили винодельню, у нас с Эшли не было ещё одного выхода в свет — Дюк участвует в воспитании ребёнка, но основная опека у неё, а график Малдера заполнен внешкольными занятиями — но даже то, что мы вместе обедаем, покупая еду в киосках на колесах, припаркованных напротив библиотеки, позволяет мне почувствовать себя в Вэнинг-Бэй как дома.

— Я просто счастлива, что ты общаешься с людьми — говорит мама. — Твоя жизнь может быть совершенно насыщенной и без романтических отношений. Поверь мне.

Либо у неё гораздо более низкое либидо, чем у меня, либо она умудряется выжечь всё это, бросая шины на залитый бетоном пол.

Может, она дело говорит. Может, мне стоит записаться на какие-нибудь занятия по фитнесу. Не кроссфит, а что-нибудь, где больше лежишь на спине и пялишься в потолок. Йога? Я могла бы, по крайней мере, начать регулярно ходить на работу пешком, теперь, когда я живу поближе.

— Знаешь, детка, — продолжает мама, — здесь действительно всегда найдётся место для тебя.

На чисто пространственном уровне это не так.

— Спасибо, но я должна остаться на лето.

— Да, да, — говорит мама. — «Читательский Марафон».

Я не упомянула ещё кое-что. Туристическое бюро Вэнинг-Бэй, состоящее из одного человека, находится в спальне напротив. Мама слишком проницательна, и я не могу говорить об этом, не выдав своё увлечение, и если дать ему немного кислорода, это только продлит его жизнь.

— И тебе хватит на оплату жилья на этот период? — спрашивает она.

— Я не собираюсь занимать у тебя деньги, мама.

— Я правда не возражаю, — говорит она.

— Я в порядке, — это правда, но даже если бы это было не так, я бы не взяла у неё ни цента. В течение многих лет после их разрыва отец обращался с ней как с банкоматом, и она каждый раз выручала его, пока мне не исполнилось восемнадцать. Что-то вроде извращённой системы алиментов наоборот, где он был ребёнком, которого она была обязана содержать.

Она сказала мне, что не может вышвырнуть отца на улицу, что это неправильно. Но когда она его бросила, произошла забавная вещь: с ним всё было в порядке.

Мама заботилась так долго и много, что этого хватит на две жизни, и если мой отец может сводить концы с концами без её помощи, то и я смогу. Если я перееду, то только потому, что найду хорошую работу и собственное жильё, которое смогу себе позволить за свои деньги.

— У меня всё под контролем, — обещаю я.

Она остановилась, вероятно, переводя дыхание у своей входной двери.

— У тебя всегда был стальной характер.

— Интересно, откуда у меня это? — говорю я.

— Понятия не имею, — невозмутимо отвечает она.

Мы прощаемся, произносим наше традиционное «Я люблю тебя», «Я люблю тебя ещё сильнее», и я возвращаюсь к чтению чернового экземпляра книги в духе «Балбесов».

Однако через минуту я беру свой телефон и отправляю сообщение Эшли: «Ты знаешь хороший класс йоги для начинающих?»

В ответ она присылает многоточие. Я отвечаю вопросительным знаком. Она отвечает: «Я не верю в организованные занятия спортом».

Я понятия не имею, что это значит.

Она добавляет: «Хочешь накачаться?»

«Ищу хобби», — говорю я, потому что «больше друзей» звучит слишком отчаянно.

«Это обязательно должны быть физические упражнения?» — спрашивает Эшли.

«Неа». Когда я вижу, что она печатает, я опережаю её. «Но меня не интересует кружок вязания в библиотеке».

«У меня есть кое-что получше, — говорит она. — Ты свободна в следующую среду после работы?»

Раздается стук в дверь моей спальни, и я откладываю телефон в сторону, садясь.

— Входи.

Дверь со скрипом открывается, и Майлз заглядывает внутрь. Волосы у него мокрые после душа, борода торчит во все стороны.

— Привет.

— Привет, — говорю я, а потом, внезапно осознав, добавляю: — Сегодня пятница.

— Да, — говорит он.

— Разве ты не должен быть на работе? — говорю я.

Он слегка пожимает плечами.

— Кате нужно было взять дополнительную смену. Ты готова к следующему фильму?

Начиная с воскресенья, мы каждый вечер смотрели по фильму. В частности, я всегда полагала, что крутые комедии в жанре экшн предназначены исключительно для просмотра в состоянии алкогольного опьянения. Оказывается, они ещё и очень хороши, когда ты трезв как стёклышко и пытаешься не думать о поцелуях со своим соседом по комнате.

Лежать на полу в моей крошечной спальне, когда он стоит надо мной вот так, например, не совсем идеально.

Я резко сажусь и при этом опрокидываю свой чай.

— Чёрт!

Майлз уходит и возвращается с полотенцем для рук, бросая его в меня. Не мне. В меня. Он попадает мне в лицо.

— Отлично поймала, — говорит он.

— Спасибо, — я сдёргиваю полотенце и вытираю пролитое. — Когда начнётся показ?

— Когда захочешь, — говорит он.

— Дай мне две минуты, — прошу я.

— Я приготовлю попкорн, — сообщает он.

Пять минут спустя мы приступаем к нашему ритуалу.

Странные пары — это такое клише, такое ожидаемое. Но, с другой стороны, они работают.

Огромный парень и крошечный.

Опытный убийца и обычный Джо, который с ним связался.

Серьёзный человек, который красиво поднимает бровь, и остроумный помощник, которого всегда играет Райан Рейнольдс или кто-то, кого почти невозможно отличить от Райана Рейнольдса, если закрыть глаза.

— Этот человек, должно быть, снимает шестьдесят таких фильмов в год, — говорю я.

— И Дуэйн Джонсон снимается только в тридцати из них, — говорит Майлз с противоположного конца дивана.

— Хотела бы я отправить им съедобный букет, чтобы отблагодарить их за службу, — я сажусь, чтобы съесть ещё одного кислого червячка из Шведского Стола Неудачных Решений, которые Майлз для нас подготовил.

— Просто есть что-то такое в фильмах, где во время автомобильной погони взрывается всякое дерьмо, — говорит он, — и это заставляет меня чувствовать, что всё будет хорошо.

Услышав мой смех, Майлз оборачивается и вытягивает одну ногу, пока его ступня не упирается мне в бедро.

— Эй, это был настоящий.

Я поворачиваюсь к нему лицом, прислоняюсь спиной к подлокотнику дивана и закидываю ноги на подушки.

— Настоящий что?

— Настоящий смех, — говорит он. — У тебя есть вежливая усмешка, а есть это странное глубокое хрюканье, которое ты издаёшь, когда на самом деле считаешь меня смешным.

— Это не вежливый смех, — говорю я. — Это проявление лёгкого веселья. Я бы никогда не стала притворяться, что смеюсь. Я ничего не симулирую.

Майлз бросает на меня взгляд.

Я чувствую тепло сразу в нескольких местах.

— Итак, если это проявление лёгкого веселья, — говорит он, — то глубокое хрюканье приберегается для...

— Тех случаев, когда ты действительно смешной, — говорю я.

Без предупреждения он хватает меня за лодыжки и тянет вниз по дивану, закидывая мои ноги себе на колени, отчего моя задница прижимается к его бедру, а его лицо нависает надо мной.

— Ладно! — восклицаю я, и сердце трепещет от такой его близости. — Ты очень часто бываешь действительно смешным.

Уголок его рта подрагивает.

— А хрюканье — это...?

— Я думаю, это когда я по-настоящему расслаблена, — говорю я. — Я всегда стеснялась своего смеха, но то, что к нему привлекается такое огромное внимание, определённо помогает.

Услышав сарказм, Майлз расплывается в улыбке. Берёт меня за запястья.

— Нет, не стесняйся, — говорит он. — Это так чертовски мило.

— Я действительно могу сказать это по тому, как ты это описал, — отвечаю я невозмутимо.

— Я серьёзно, — он поднимает мои запястья, прижимая мои безвольные ладони к своему лицу — взрослая и бородатая версия Маколея Калкина из «Один дома». — Я бы никогда ничего не сказал об этом, если бы не думал, что это мило.

Это самая большая доза наших прикосновений за последние недели. Каждая точка соприкосновения вибрирует.

Майлз осторожно кладёт мои руки обратно на мою грудь, скрещивая их, как будто я лежу в гробу, и, хотя костяшки его пальцев едва касаются меня, мои соски выпирают под пижамной рубашкой.

Я вижу, что он замечает.

Обезболивающая сила жанра остросюжетной комедии больше не действует на нервы. Я вся в нервах и желании.

Он резко поднимает взгляд.

— Чёрт, извини, — говорит он. — Мне жаль, — он начинает выпрямляться, но я хватаю его за запястья, не давая отодвинуться слишком далеко.

— Всё в порядке, — возражаю я. — Правда. Это не обязательно должно быть странным.

— Я думаю, это просто потому, что мы поцеловались, — говорит он.

— Я тоже так думаю, — отвечаю я ему.

По-прежнему никто из нас не двигается.

— Я старался не думать об этом слишком много, — признаётся Майлз.

Осознания того, что он вообще думал об этом, оказывается достаточно, чтобы температура моего тела подскочила на несколько градусов.

— То же самое, — выдавливаю я.

Прошло почти три недели, и поцелуй не померк на фоне. Вместо этого мне кажется, что с каждым днем я всё ближе и ближе подбираюсь к невидимому выступу, всё сильнее и сильнее отчаянно желаю узнать, что находится за ним.

Майлз смотрит мне в глаза, мышцы его челюсти напрягаются, когда он сглатывает. Жар разливается по мне, начиная с того места, где мои ладони обхватывают его запястья, поднимаясь вверх по моему телу.

Мне нужно отпустить его.

Вместо этого я провожу ладонями по его рукам. Ощущения потрясающие. Это не руки, накачанные в тренажёрном зале, а просто руки, которым приходится ежедневно работать. Для такого небрежного мужчины у него гладкая кожа, волоски на предплечьях тонкие и мягкие. Мои пальцы инстинктивно скользят по венам на его бицепсах, к татуировке в виде якоря на одном и старомодной птицы на другом. Я скольжу по изгибу его плеч, увлекаемая неудержимым течением.

Когда я дотягиваюсь до его затылка, Майлз медленно склоняется надо мной, одной рукой слегка обхватывая мою талию. Наступает момент колебания, когда наши губы сближаются.

Я должна что-то сказать, снять это нарастающее напряжение.

Вместо этого я приподнимаю к нему подбородок.

Первое прикосновение его губ едва заметное, это не тот лихорадочный, мстительный поцелуй, который мы разделили, прижавшись к его грузовику. Не сразу. Но затем мои руки скользят вниз по его спине, и Майлз смещается, чтобы опуститься на меня, и я думаю, что моя нервная система может испытать перегрузку от ощущений: его тяжёлые бёдра ложатся на меня, его грудь вжимается в мою, низкий, голодный звук, который он издаёт, когда поцелуй становится глубже, честнее с нашим желанием.

Он прижимает одно из моих колен к своему бедру, и я вижу звёздочки, маленькие цветные блики, вспыхивающие на моих веках. Я подаюсь бёдрами ему навстречу, и моя застенчивость улетучивается, когда его губы скользят по моей челюсти, а зубы царапают шею.

Здесь нет места для беспокойства о том, что он думает или как я к этому отношусь. Потому что теперь я уверена, что Майлз хочет меня так же, как я хочу его. Остальное неважно.

Мои руки опускаются к его заднице, а он облизывает кожу у меня за ухом. Я задыхаюсь, и он прижимается своими бёдрами к моим, заставляя меня выгнуться. Это больше не похоже на простой поцелуй. Это прелюдия к чему-то большему.

— Нам действительно не стоит заниматься сексом, — шиплю я.

— Я знаю, — соглашается Майлз, целуя меня в шею.

— Я к этому не готова, — говорю я скорее для себя, чем для него.

— Слишком рано, — соглашается он.

Но мы не останавливаемся. Его рука скользит вверх от моего бедра, кончики пальцев касаются края моей груди. Он продолжает целовать меня, его пальцы дразнят изгиб, но не поднимаются выше.

Затем его рука скользит к верхней пуговице моей рубашки. Когда он расстёгивает её, по мне пробегает дрожь.

— Всегда такая застёгнутая на все пуговицы, — тихо, дразняще бормочет Майлз. Его пальцы скользят вниз по моей груди, и я приподнимаюсь под ними, словно волна, вызванная его движением. Он расстёгивает следующую пуговицу и касается чувствительной кожи там, обводя ложбинку моей грудины.

Когда я больше не могу этого выносить, я извиваюсь под ним, пока его рука не оказывается на мне, его хватка усиливается, а большой палец не пробегает по моему соску.

— Чёрт возьми, спасибо, — говорит он.

Я прижимаюсь к нему всем телом. Майлз торопливо расстёгивает следующую пуговицу, целует ложбинку между моих грудей, его рука всё ещё крепко сжимает меня.

Мы пытаемся сдвинуться, он продвигается к спинке дивана, я выдвигаюсь вперёд. Я чуть не падаю. Он ловит меня и притягивает к себе, мы оба слегка истерично смеёмся.

— Я разучился, — хрипло произносит Майлз. — Целоваться на диванах.

Я не думаю, что он подразумевает это как приглашение, но было бы так просто превратить это в приглашение. Мы находимся в трёх с небольшим метрах от каждой из наших спален.

Если мы приблизимся к кровати, то точно переспим.

Я так сильно хочу переспать с ним.

Просто ещё сильнее я хочу не разрушить свою жизненную ситуацию окончательно. Типа, на один процент сильнее.

«Что я делаю?» — думаю я.

Затем Майлз усаживает меня на себя, мои колени обхватывают его бёдра, его тёмные, мерцающие глаза смотрят на меня, и единственное, о чём я сейчас думаю — это о нём.

Мягкие подушки оказались у него под шеей, голова запрокинута под неудобным углом. Я наклоняюсь над ним, чтобы вытащить две подушки из-под его головы, а Майлз берёт меня за бёдра и приподнимается достаточно, чтобы поцеловать нижнюю часть моей груди, до которой он может добраться, расстегнув только верхние пуговицы. Звук, который вырывается из меня, граничит с нечеловеческим, но это только подзадоривает его. Он накрывает меня своим ртом и втягивает мою грудь в рот, жар его языка скользит по мне сквозь ткань, оставляя её влажной и прилипающей к моей коже, когда он переключается на вторую грудь.

Я подаюсь навстречу давлению, перенося свой вес на руки по обе стороны от него. Его ладони скользят по мне ниже, и мы покачиваемся вместе медленными, тяжёлыми волнами. Он отводит в сторону расстёгнутую посередине пижамную рубашку, обнажая половину моей груди.

— Боже, Дафна, — говорит Майлз, оттягивая распахнутый вырез в другую сторону, приподнимаясь достаточно, чтобы на этот раз поймать ртом обнажённую кожу.

Я вскрикиваю от желания. Его прохладные руки скользят по моей разгорячённой коже под пижамой, его прикосновения почти болезненно легкие, его язык двигается по мне более настойчиво. Его руки скользят вниз, чтобы сжать мою талию, а когда он отстраняется, холодный воздух обжигает мою кожу.

— Ты такая сексуальная, — хрипит он. Меня бросает в жар от линии роста волос до бедер.

Это не то слово, которым я часто слышу в свой адрес. Милая, прелестная, иногда красивая. Сексуальная — никогда.

— Ты тоже, — я едва могу заставить себя прошептать.

Его глаза кажутся чернильными и пьяными, когда он слегка приподнимает меня, просовывает руку между нами, и его ладонь оказывается у меня между бёдер. Мои глаза закрываются, когда он прикасается ко мне. Я отдаюсь его прикосновениям, наклоняюсь над ним, впиваюсь зубами в его шею. Я чувствую себя кем-то другим, кем-то, кто делает это постоянно. Как будто нет ничего особенного в том, чтобы оседлать своего соседа по комнате и позволить ему лизать и покусывать меня.

Его живот поднимается и опускается при дыхании.

— Дафна? — шепчет Майлз мне на ухо.

— Мм? — это звучит пронзительно и с дрожью.

Он урчит у моего горла, его рука всё ещё движется медленно и тяжело.

— Я знаю, мы договорились не заниматься сексом, но могу я прикоснуться к тебе?

Я киваю, у меня перехватывает горло, и я не могу вымолвить ни слова. Он снова проводит рукой по моему животу, прежде чем нырнуть под пижамные шорты.

— Такая сексуальная, — снова шепчет Майлз, целуя меня в шею, пока его рука опускается ниже по моему телу, кончики пальцев скользят вверх и внутрь. Я задыхаюсь, прижимаюсь к нему. Его вторая рука опускается на мою попку, сжимая, направляя ему навстречу.

— Мне нравятся звуки, которые ты издаёшь, — хрипит он.

Я смутно осознаю, что в другой жизни это было бы невыносимо неловко. В этой всё, что я могу сделать — это подстраиваться под его движения и продолжать позволять извлекать из меня любые отчаянные звуки, которые он хочет услышать. Я вожусь с его джинсами, и Майлз тянется, чтобы помочь мне, и секунду спустя моя рука обхватывает его, а его рука лежит на мне, и он тоже стонет, и, возможно, это самый сексуальный звук, который я когда-либо слышала.

Затем на журнальном столике начинает жужжать его телефон.

Мы оба смотрим в ту сторону. Я жду, захочет ли Майлз остановиться.

Он крепко целует меня. Я кусаю его за губу. Теперь мы словно обезумели, бешено двигаясь.

Телефон стихает. Но только для того, чтобы начать звонить снова.

Майлз садится и прижимает меня к себе, страстно целуя, как мы целовались на парковке, только здесь гораздо больше прикосновений, ласк, вздохов, больше уединения, больше кожи, больше всего остального. Каждая его частичка кажется такой приятной, такой притягательной.

На заднем плане продолжает проигрываться наш фильм. Кто-то язвит и не верит, в то время как кто-то другой держится спокойно и беззаботно, а мы тем временем изо всех сил стараемся оказаться как можно ближе друг к другу.

Какая-то часть меня хочет притормозить, продлить это, но эта часть уже проиграла битву. Я на грани срыва. Мои руки поднимаются по спине Майлза, чтобы ощутить его гладкую кожу, одна его рука всё ещё у меня между бёдер, он притягивает меня ближе, пока я не начинаю кричать, впиваясь ногтями в его кожу, теряя себя, теряя всякое представление о комнате, о мире, о чём-либо, кроме этого ощущения.

Кроме запаха имбиря и древесного дыма.

Кожа и мышцы под моими руками. Прохладный воздух целует мою грудь. Необходимое давление волнами накатывает на меня. Грубая ладонь скользит по моей шее, губы касаются моих, направляя меня к дальнему краю волны.

Я словно выныриваю из воды, и всё остальное снова обретает чёткость, но Майлз по-прежнему остаётся самым отчётливым. Его губы на моих, наши языки скользят друг по другу, его борода щекочет мой подбородок. Его пульс учащается везде, где мы соприкасаемся, и он всё ещё твёрдый, и, несмотря на приятную тяжесть, разливающуюся по моим конечностям, это вызывает во мне трепет голода.

Я снова обнимаю его. Его тёмные глаза поднимаются, сверкая в тусклом свете, и он обхватывает мою руку своей.

У него начинает звонить телефон. Снова.

— Чёрт, — говорит он скрипучим голосом. — Мне так жаль. Я просто... — он наклоняется, чтобы сбросить звонок. На экране высвечивается имя «Джулия».

— Чёрт! — произносит он снова, но на этот раз это явно чертыханье другого рода.

Не «Чёрт, позволь мне выбросить мой телефон в море, чтобы мы могли вернуться к этому», а «Чёрт, я действительно должен был ответить на звонок в первый раз».

— Прости, — говорит он, осторожно снимая меня со своих колен.

— Всё в порядке! — это звучит слишком громко. Внезапное отсутствие жара, гула его крови и учащённого сердцебиения вызывает у меня ощущение, что галлюциногенные пары выдувает в окно.

Майлз хватает телефон.

— Это моя сестра.

Ещё один резкий толчок, возвращающий к реальности, из тумана вожделения.

У меня вырывается неловкое «Ах».

— Она не стала бы звонить столько раз, если бы это не было важно, — говорит он.

— Конечно, да, — я отмахиваюсь от него, едва встречаясь с ним взглядом. Интересно, покраснели ли у меня щёки, челюсть и горло? Их покалывает, потому что его борода царапала эти места.

Майлз виновато улыбается и слегка щиплет меня за подбородок.

Даже этот маленький жест возбуждает меня.

Телефон всё ещё жужжит в его руке. Он не сводит с меня глаз.

Я прочищаю горло.

— Ответь на звонок, — я выхожу, уже застёгиваясь на все пуговицы.