Воскресенье, 2 июня

76 дней до того как я смогу уехать

Когда Питер подходит к нам, наступают две полные секунды молчания, как будто мы все трое ждём, что кто-нибудь заговорит первым.

— Привет, — наконец произносит Питер.

— Привет, — говорю я.

Майлз молчит. Наверное, это к лучшему. Я думаю, он слишком дружелюбен от природы, чтобы оказать Питеру тот холодный приём, которого он заслуживает.

Немного погодя Питер бросает взгляд на распахнутые двери магазина, словно надеясь, что кто-нибудь окликнет его, или здание может внезапно вспыхнуть, и у него появится повод высказаться не только о погоде.

Мы с лёгкостью могли бы избежать друг друга, и меня раздражает, что он вместо этого решил подойти к нам.

Но, конечно, он не хотел показаться грубым.

— Хороший денёк, чтобы нарвать лаванды, — предлагает он.

Майлз отвечает:

— Да.

Питер игнорирует его.

— Я хотел спросить, не могли бы мы поговорить минутку, Дафна.

Майлз прижимается ко мне, словно защищая, напоминая, что я не обязана соглашаться; мы можем просто рвануть к грузовику и притвориться, что этого никогда не было. Вернуться в нашу квартиру, плакать и пить под Селин Дион.

— Встретимся у машины? — шепчу я ему.

Майлз на мгновение задерживает на мне взгляд, прежде чем кивнуть. Он больше ничего не говорит Питеру, просто идёт обратно к грузовику.

Снова воцаряется неловкое молчание. Я щипаю себя за внутреннюю сторону ладони, чтобы не нарушать тишину.

— Итак, — говорит Питер. — Как дела?

Я гадаю, не отвисла ли у меня челюсть до ключиц.

— Серьёзно?

Питер шмыгает носом, оглядывается через плечо на ржавый грузовик и мужчину, прислонившегося к нему.

— Послушай, — говорит он мягким голосом, когда поворачивается ко мне. — Я знаю, как сильно я причинил тебе боль. Я знаю, то, что я сделал, было ужасно...

Из меня вырывается смешок.

— Ух ты, какое огромное утешение для меня.

Я ожидаю, что он будет вести себя надменно, с превосходством, как во время расставания. К его чести, он этого не делает.

Он хмурит лоб, уголки его полных губ опускаются.

— Я заслуживаю этого и всего остального, что ты не говоришь. Я понимаю это. Но это не меняет того факта, что ты мне небезразлична.

Я бы хотела снова рассмеяться, но у меня такое чувство, будто ледяная корка сковала все мои органы, делая невозможным любое движение.

— И я знаю, насколько всё это, должно быть, тяжело для тебя, — продолжает Питер. — Быть здесь одной.

— Я не одна, — говорю я.

— Я знаю, — говорит он. — Именно это я и хочу сказать. Может показаться, что легче просто... быть с кем-то. Но ты заслуживаешь лучшего.

Я снова таращусь на него с разинутым ртом.

— Послушай, всё, что я хочу сказать — это будь осторожна, — говорит он. — Этот парень — настоящий бардак, и я не хочу видеть, как он тянет тебя на дно.

Как будто мне ещё далеко до этого самого дна.

— Ты знаешь, почему он переехал сюда? — спрашивает Питер. — Ты знаешь, что вся его семья с ним даже не разговаривает? Этот парень такой неудачник, Дафна. Ты могла бы найти кого-то намного лучше.

Это застаёт меня врасплох. В душу закрадывается сомнение. За этим быстро следует волна гневного стремления защитить.

Конечно, я многого не знаю о Майлзе. Мы живём в одной квартире всего два месяца, дружим ещё меньше. Он не обязан рассказывать мне историю своей жизни или правду без прикрас.

Но Питер... Питер попросил меня выйти за него замуж.

Попросил меня отказаться от всей моей жизни и посвятить себя ему.

Попросил меня принять его прекрасную, честную, лучшую подругу за чистую монету, потому что между ними определённо ничего не было, и я всегда соглашалась на всё, что он просил, потому что доверяла ему. Я решила довериться ему. Пообещала. Личная клятва, данная задолго до нашей свадьбы.

И теперь он смотрит на меня с такой мучительной смесью беспокойства и надежды, словно думает: «Я сделал это! Я достучался до неё! Я спас её от гибели!»

— Знаешь что, Питер, — говорю я, — спасибо, что отвёл меня сегодня в сторонку.

Его лицо светлеет, на нём проступает облегчение.

— Всегда приятно, когда тебе напоминают, что твой бывший действительно такой засранец, каким ты его помнишь.

С этими словами я поворачиваюсь и решительно иду через залитую ярким солнцем парковку к парню, который, прислонившись к грузовику, ждёт с открытой дверцей со стороны водителя.

— Ты в порядке? — спрашивает Майлз, как раз в тот момент, когда я бросаюсь в его объятия и обвиваю руками его шею. Его брови удивлённо приподнимаются.

— Он смотрит? — шепчу я.

Майлз кивает.

— Можно я тебя поцелую?

На его лице появляется наполовину удивлённая, наполовину шокированная улыбка.

— Окей.

Так что я наклоняюсь к нему и приподнимаю подбородок, а Майлз наклоняет голову, и у нас получается один из пяти худших поцелуев в моей жизни, включая школьные.

Проблема в том, что я действую слишком горячо, в то время как он стремится скорее к целомудренному подростку-актеру, играющему в школьной пьесе, так что в итоге я кусаю все его губы целиком, что заставляет его рассмеяться в мой рот, что, в свою очередь, заставляет смеяться и меня, только к тому времени он подстраивает свой подход под мой, и смех застревает у меня в горле, когда Майлз одной рукой сжимает моё бедро, а другой — подбородок и целует меня по-настоящему.

Грубо, нетерпеливо, но не неуклюже.

Его губы всё ещё прохладные от лимонада, в его дыхании ощущается лёгкий привкус лаванды, а его рука скользит по моей пояснице, сжимая в кулаке рубашку. Другой рукой он зарывается в мои волосы, крепко прижимает меня к себе, и я выгибаюсь, пока мы не оказываемся вплотную прижаты друг к другу.

Его язык скользит в мой рот, сначала для пробы, а затем немного глубже, переплетаясь с моим. Дрожь пробегает по моей грудной клетке, когда Майлз разворачивает нас на сто восемьдесят градусов, прижимая меня спиной к водительской стороне машины и прижимаясь своими бёдрами к моим.

Я читала интервью с актёрами о том, что съёмки сексуальных сцен вовсе не являются сексуальными, что их исполнение механическое. Немного неловкое, но в целом профессиональное.

Но со мной происходит не это. То, что происходит, является биологическим, а не поверхностным.

Мои соски напрягаются, прижимаясь к его груди, и жар опускается всё ниже по моему животу, пока не собирается между бёдер, и когда я чувствую, как Майлз твердеет рядом со мной, и шок от этого почти мгновенно уступает место лихорадочному, сбивающему с толку желанию.

Я не помню, как запустила руки в его волосы, но я чувствую, как пряди скользят между моими пальцами, слышу тихий, требовательный стон в своём горле, когда его язык касается моей нижней губы.

Майлз медленно отстраняется, и поцелуй угасает, как отголосок быстро надвигающейся бури, скорее затихает, чем резко прекращается.

Моё дыхание прерывистое, и я чувствую, как бешено колотится его сердце.

— Как это было? — тихо спрашивает он.

— Да, — выдавливаю я из себя. — Хорошо.

— Он всё ещё смотрит? — спрашивает Майлз.

Верно. Питер.

Поскольку Майлз развернул нас, теперь уже я стою лицом к магазину и прилегающему к нему внутреннему дворику.

Питер не смотрит. Я не уверена, что Питер вообще ещё здесь.

Он либо зашёл в магазин, либо сел в свою машину и уехал. Не вытягивая шею, чтобы внимательно осмотреть парковку, я не могу с уверенностью сказать, какой именно вариант правдив.

Жар поднимается от моего горла ко лбу.

— Нет.

Пальцы Майлза скользят по моему подбородку, другая его рука расслабленно лежит у меня на спине.

— Может, поедем отсюда? — спрашивает он.

— Ага! — взвизгиваю я и протискиваюсь между ним и грузовиком. Хорошо, что мы взяли его машину: я не в том состоянии, чтобы водить.

* * *

Мы моем вишню и едим её, пока готовим спаржу на гриле, чтобы смешать с большим количеством салата на ужин.

Никто из нас не поднимает тему поцелуя, и я искренне не могу сказать, думал ли Майлз об этом с тех пор, как мы покинули лавандовую ферму. Однако каждый раз, когда я отключаюсь, в моей голове прокручивается какой-то его фрагмент, и к моей коже приливает тепло от воспоминаний.

С одной стороны, мне кажется, что, возможно, мне просто приснился очень яркий сексуальный сон о Майлзе, и мне нужно вести себя нормально, пока непристойный сон, скажем, о Санта-Клаусе не затмит всё это.

С другой стороны, я уверена, что это произошло на самом деле, потому что, если бы мне пришлось представить, на что были похожи поцелуи с Майлзом, это было бы мило, игриво и весело — может быть, немного небрежно. Потому что он милый, игривый, веселый и немного небрежный.

Но всё было совсем не так.

Конечно, возможно, если бы поцелуй произошёл при менее мстительных обстоятельствах, всё было бы по-другому. Возможно, именно так он целуется, когда недавно столкнулся с мужчиной, ради которого его бросила девушка. С чувством мести.

— Ты в порядке? — спрашивает Майлз.

Я поднимаю взгляд от огурца и помидора, которые нарезала на автопилоте.

— Да!

Он хмурится, прислоняясь бёдрами к столешнице.

— Ты хочешь поговорить об этом?

Я резко поднимаю голову.

— О том, что бы он ни сказал, и что могло тебя расстроить, — уточняет Майлз.

Я подношу разделочную доску к салатнику и перекладываю в него содержимое.

— Он просто вёл себя отвратительно.

Майлз возвращается к грилю и переворачивает спаржу.

— Ничего страшного, если ты не хочешь мне говорить.

Через несколько секунд я говорю:

— Ты был прав, он всё ещё ревнует. Он действительно не может смириться с тем, что ты кому-то нравишься. Думает, что это, типа, прямое порицание его характера. И знаешь что? Возможно, так оно и есть.

Майлз с понимающей ухмылкой поднимает голову.

— Дело не во мне. Дело в тебе. Он хочет вас обеих. Он с Петрой, но всё равно хочет, чтобы ты была в него влюблена.

— Верно, потому что, если я влюбляюсь в кого-то, кто совершенно не похож на него, это удар по его самолюбию, — я немедленно сдаю назад. — Ну, то есть, если он подумает, что я встречаюсь с кем-то, кто сильно отличается от него.

Майлз качает головой.

— Я не думаю, что дело в этом. Он принял большое решение, и теперь, когда первоначальный кайф проходит, он задаётся вопросом, правильно ли он поступил. А потом, увидев тебя с кем-то другим, он вспоминает, каково это — быть с тобой.

Я ловлю себя на том, что нервно тереблю нижнюю губу. Когда Майлз переводит взгляд на это движение, я останавливаюсь.

— Он кое-что сказал о тебе, — выпаливаю я.

И тут же жалею, что не могу взять свои слова обратно.

Майлз приподнимает бровь.

— Он просто вёл себя дерьмово, — повторяю я. — И это меня разозлило. И вот почему...

Он складывает руки на груди, его лицо становится нейтральным. Его лицо очень редко бывает нейтральным.

— Что он сказал?

У меня комок в горле.

— Во-первых, имей в виду, ты не обязан мне ничего объяснять.

— Дафна, — говорит он, словно приказывая переходить к сути.

— Он сказал, что твоя семья с тобой не разговаривает.

Реакция мгновенна и очевидна. Вспышка шока. Боль.

Он отворачивается и снова возится со спаржей.

— Он вёл себя как придурок, — говорю я.

Майлз кивает, не глядя на меня, его плечи напряжены, что так непохоже на его обычную расслабленность и спокойствие.

Я продолжаю:

— Как я уже сказала, ты не обязан мне ничего объяснять. Он просто поднял этот вопрос, чтобы быть придурком, и это не моё дело.

Он кивает, всё ещё напряжённый.

Дерьмо. Я сыграла Питеру на руку. Он нашёл способ уязвить Майлза издалека за то, что тот имел наглость полюбить лучшую подругу Питера, а затем, предположительно, и его бывшую.

Я подхожу к Майлзу сзади и кладу руки ему на плечи, мягко опуская их. Он издаёт глубокий, усталый выдох. Я борюсь с желанием уткнуться лицом в местечко между его лопатками.

— Майлз? — говорю я.

Он смотрит на меня через плечо, и свет отражается в его тёмно-карих глазах, делая их янтарными, как кленовый сироп.

— Прости, что я подняла эту тему, — говорю я.

— Нет, всё в порядке.

Он поворачивается ко мне, мои ладони скользят по его спине и ложатся ему на плечи. Он обхватывает мои запястья лёгкими круговыми движениями, опуская взгляд.

— Прости, я... — он переводит дыхание. — Наверное, я удивлён, что Петра сказала ему это. Я просто... я почти не говорил с ней об этом.

Я давлю ладонями на его трапециевидные мышцы, пытаясь снять напряжение. Его большие пальцы беспокойно бегают взад-вперёд по моим запястьям. У меня такое чувство, что он пытается успокоить и отвлечь себя. На меня это оказывает противоположный эффект.

— Прости, — повторяю я.

Майлз слегка наклоняет голову набок.

— Это правда. У меня действительно не очень хорошие отношения с родителями. Что есть, то есть, и я не могу этого изменить. Но в жизни так много хорошего. Какой смысл зацикливаться на том дерьме, которого нет?

— Ух ты. Не могу согласиться, — мягко поддразниваю я. — Я прирождённый нытик.

Он слегка улыбается.

— Ты не такая.

— Ты что, шутишь? — говорю я. — Мы с мамой часто играли в игру, которую называли «Плаксивые Малыши». Мы просто по очереди жаловались на всё более мелкие и глупые вещи, пока у нас не заканчивались силы. Например, на то, девочка, с которой я сидела рядом на уроке английской литературы, очень громко жевала свой карандаш. Та, у кого были самые мельчайшие претензии, получала право выбрать ужин.

Уголок его рта приподнимается.

— Звучит потрясающе.

— Вообще-то, так оно и было, — говорю я. — Иногда, когда ты жалуешься на что-то, и когда у тебя просто есть кто-то, кто может тебе посочувствовать, это снимает боль.

— В этом нет ничего болезненного, — говорит Майлз. — Всё в порядке. У меня есть сестра. Она моя семья.

— Я думаю, что все семьи так или иначе сложны, — я думаю о своей пустой подъездной дорожке, о том, как стояла босиком на вентиляционном отверстии в полу, позволяя теплу проникать сквозь пижаму, а сама смотрела в окно и ждала. Быть достойной этого, быть избранной.

Уголок рта Майлза приподнимается.

— У Петры, по сути, была картина Нормана Роквелла.

Я вздыхаю.

— Да, у Питера тоже.

Майлз смотрит на меня из-под слегка нахмуренных бровей, его большие пальцы всё ещё скользят взад-вперёд по моим запястьям.

— Ты была близка? — спрашивает он. — С родителями Питера.

У меня щемит в груди.

— Вроде того. Я имею в виду, может, и не очень близка. Но они всегда были очень милыми. Его мама ходила со мной и моей мамой за свадебными платьями. И она купила мне рождественский чулок с монограммой, чтобы он гармонировал с чулком Питера и его брата. Они из тех семей, у которых миллион традиций. Для каждого из них на день рождения готовятся определённые блюда и десерты. Каждая вещь в их доме — это своего рода семейная реликвия с какой-нибудь замечательной историей, и они с братом Беном часто спорили о том, кто что унаследует, но исключительно в шутливой форме. Вся большая семья всегда приезжает сюда на Новый Год, и они обмениваются подарками в игре Белый Слон, и это всё очень... я не знаю. Я просто очень хотела...

(В рамках игры Белый Слон люди приносят подарки не для конкретного человека, а нейтральные, часто объединённые темой или шуткой. Далее подарки разворачиваются, и по мере распаковки каждый игрок может три раза украсть чей-то подарок, если увидит что-то желанное для себя, что приводит к забавному соперничеству, — прим)

— Быть частью этого? — предполагает Майлз.

Я киваю.

— Да, — говорит он.

После расставания я ничего не слышала ни от кого из местных друзей Питера, даже от Скотта. Но и его мама, и девушка его брата, Кики, присылали сообщения в течение первых двух недель. Кики сказала мне позвонить ей, если я когда-нибудь буду в Гранд-Рапидсе, и я знала, что она не шутит.

Однако в сообщении миссис Коллинз было написано только: «думаю о тебе» и маленькое пурпурное сердечко рядом.

— Как бы то ни было, — говорю я, — то, что сказал Питер, прозвучало так, будто он на самом деле не знал, о чём говорит. Как будто он взял заметки у Петры, а остальное выдумал. Сомневаюсь, что она болтала о тебе.

— Да, я знаю, — соглашается Майлз. — Она бы не стала.

В его голосе слышится легкомыслие, но он выглядит необычайно отстранённым, наполовину здесь, рядом со мной, наполовину глубоко в своём черепе.

Удивительно, насколько сильным оказывается желание утешить его, насколько комфортно я себя чувствую, когда позволяю себе прижаться к нему в одном из немногих объятий, которые случались между нами за те месяцы, что мы прожили вместе.

Его ладони скользят по моим рукам и обхватывают меня за спину. Мы стоим так несколько секунд, прижавшись друг к другу.

— Хочешь закидать его машину яйцами? — бормочу я ему в грудь.

— Похоже на пустую трату хороших яиц, — отзывается Майлз.

— Согласна, — говорю я. — Жаль, что мой гинеколог не сказал мне об этом раньше.

Я шучу, но Майлз отстраняется, чтобы заглянуть мне в лицо.

— Ты была бы отличной мамой.

Это то, что все говорят своим друзьям, но когда это говорит Майлз, я верю ему и, как ни странно, я тронута.

— А как насчёт тебя? Ты хочешь детей?

— Я бы не знал, что такое быть отцом, — он слабо улыбается, заправляя мои волосы за ухо. Я чувствую себя так, словно двухлитровую бутылку газировки перевернули вверх дном, и все пузырьки внезапно устремились в противоположном направлении. — Эй, скажи мне кое-что.

— Что? — спрашиваю я.

— Что-нибудь о тебе, — подталкивает он. — Что не имеет никакого отношения к нему.

— Ну что ж, — я смеюсь. — Думаю, всё, что тебе нужно знать — это то, насколько пустым сейчас сделался мой разум. Вот насколько я уверена в том, «кто я» в эти дни.

— А как насчёт твоей семьи? — спрашивает он. — Есть у тебя братья или сёстры?

— Насколько я знаю, нет, — отвечаю я.

Майлз наклоняет голову набок.

— За годы у моего отца было много подружек, — говорю я. — Я бы не удивилась, если бы у меня обнаружилось несколько сводных братьев и сестёр.

— Никто из твоих родителей больше не вступал в брак? — спрашивает он.

— Моя мама даже ни с кем не встречалась после моего отца, — говорю я.

— Слишком разбито сердце? — предполагает он, что заставляет меня по-настоящему рассмеяться.

— Слишком занятая. Когда я была ребёнком, она много работала, чтобы свести концы с концами, и всегда говорила, что предпочла бы проводить свободное время со мной. Я подумала, что, когда я поступлю в колледж, она попробует. Вместо этого она всерьёз занялась кроссфитом и завела кучу друзей. Она всегда либо тренируется с дамой по имени Пэм, либо посещает занятия по изобразительному искусству с женщиной по имени Джен, либо пьёт смузи с ними обеими. Но она действительно счастлива. Вот что важно.

Даже произнося это, я чувствую укол боли. Я знаю, что мама имела в виду это каждый раз, когда говорила мне, что я могу приехать к ней погостить, переехать в её крошечную студию. Но впервые с тех пор, как я себя помню, у неё действительно полноценная жизнь, а не только забота обо мне.

На той неделе, когда Питер бросил меня, мне потребовалось два часа телефонного разговора, чтобы убедить её не отменять запланированное пятидневное «путешествие с рюкзаками» с Пэм, чтобы помочь моему разбитому сердцу. Она потратила слишком много времени на то, чтобы бросить всё ради меня, зная, что всё зависит от неё.

Я с такой же легкостью могу разрыдаться в её объятиях в конце лета, во время запланированного визита на «Читательский Марафон».

— Кроссфит, — задумчиво произносит Майлз. — Это всё объясняет.

— И что же это вообще может объяснить? — спрашиваю я.

— Крики и лязг металла, которые я слышу из соседней комнаты, когда ты говоришь по громкой связи.

— О, нет, — говорю я, — это не имеет отношения к делу.

— Мне не нужна дополнительная информация, — подыгрывает он. — Я совершенно не испытываю любопытства.

— Мои регулярные звонки Кристиану Грею совершенно обыденны.

Он хмурится.

— Кому?

— Это из книги, — говорю я. — Неважно.

— А, — говорит он. — Не большой любитель чтения.

— Я знаю, что такая возможность существует, — говорю я, — и всё же я действительно не могу этого понять.

— Что тебе в этом нравится? — спрашивает он.

— Всё, — отвечаю я.

Его губы кривятся.

— Очаровательно.

— Мне нравится чувствовать, что я могу прожить столько жизней, сколько захочу, — говорю я.

— А что в этой не так?

Заметив моё многозначительное выражение лица, Майлз фыркает от смеха.

— Ладно. Но мы же не ограничиваемся тем, что произошло в апреле. Давай сосредоточимся на других вещах.

— Например?

— С чего всё началось? — спрашивает он. — С библиотекой.

Я мысленно возвращаюсь назад, к тому времени, когда я ещё не училась в аспирантуре, даже не училась на первом курсе, вплоть до первого запомнившегося момента, когда мне понравилась история. Ощущение, что я проживаю её. Даже в детстве я была поражена тем, как что-то воображаемое может стать реальностью, и это могло выбить из меня все эмоции или заставить тосковать по местам, где я никогда не бывала.

— Нарния, — говорю я ему.

— Вот об этом я слышал, — оживляется Майлз.

— С тех пор, как мистер Тумнус появился на том заснеженном фонарном столбе, этот мир меня уже не устраивал.

— Кто такой мистер Тумнус? — спрашивает он.

— Я думала, ты читал! — кричу я.

— Нет, я слышал об этом, — поправляет он меня. — В детстве я никогда не читал для развлечения. У меня дислексия, и это занимало слишком много времени.

— А как насчёт аудиокниг? — говорю я.

— Это считается? — спрашивает он.

— Конечно, это считается, — говорю я.

Его глаза прищуриваются.

— Ты уверена?

— Я библиотекарь, — говорю я. — Если кто-то и должен решать, считается это или нет, так это я.

Его улыбка становится шире, а в уголках глаз появляются морщинки.

Секунду мы просто стоим, чуть-чуть слишком близко друг к другу. А может, это просто обычное расстояние, но поцелуй внезапно пронизывает меня насквозь, повторяясь снова и снова.

Его руки, скользившие по мне. Вкус лимона и лаванды на его языке. Наши позвоночники, изгибающиеся в унисон. То, как он сделался твёрдым. Я почти уверена, что вижу, как это отражается и в его глазах.

— Чёрт! — Майлз отшатывается от меня. — Спаржа! — он пытается сорвать с гриля один дымящийся стебель, но с шипением отдёргивает руку, нащупывая щипцы, прежде чем сделать вторую попытку переложить их на тарелку.

А я тем временем стою там и жду, когда прекратится шипение.