Суббота, 1 июня

77 дней до того как я смогу уехать

Следующую неделю мы с Майлзом даже не соприкасаемся плечами на кухне.

Не думаю, что кто-то из нас активно избегает друг друга — скорее, мы оба внезапно вспоминаем, что не знаем друг друга и у нас нет ничего общего, кроме наших уморительно плохих расставаний. Мы вернулись на территорию вежливых кивков, раздельных обедов и бесед из односложных ответов.

Когда мы вернулись домой, он устроил целое шоу, нацарапав в календаре «ТУРИЗМ ВЭНИНГ-БЭЙ», проведя стрелку вниз по колонке воскресений, но с тех пор больше ничего не добавлял.

К тому времени, как подходит к концу моя субботняя смена, я убеждена, что его непреклонное желание показать мне окрестности было следствием нашего совместного косяка.

Я выскакиваю за дверь ещё до того, как Майлз встанет, солнце и птицы вовсю кричат, хотя воздух остаётся свежим. Я, как обычно, вышла пораньше, поэтому решаю пройтись на работу пешком и даже захожу в кофейню с белоснежными стенами, увитыми висячими растениями, чтобы выпить горячего чая.

Странно, я проезжала этим путем десятки раз, но, идя пешком, я замечаю что-то новое.

Дом в стиле Тюдоров с пышным цветочным садом и деревянной вывеской, рекламирующей его как школу Монтессори. Магазин для хобби под названием «Кайфовые летуны», тематика которого, похоже, представляет собой смесь воздушных змеев и ТГК. (ТГК — это тетрагидроканнабинол, действующее вещество марихуаны, употребление которой разрешено законом в рекреационных и медицинских целях в ряде штатов, в том числе и в Мичигане, — прим). Затем я сворачиваю на жилую улицу, по пути читая вывески во дворах: одна о снежном человеке, другая о предстоящей ярмарке искусств, затем покосившаяся вывеска «Продаётся» на косматой, заросшей лужайке бунгало цвета зелёной помадки.

Его белый забор из штакетника находится в плачевном состоянии, некоторые планки полностью отсутствуют, а окна с ромбовидными стеклами заросли плющом. Дом выглядит как что-то из сборника сказок: волшебный и уютный, но в то же время какой-то дикий, таинственный в той неотразимой манере, в которой выглядят сказочные дома.

На работе я помогаю Харви поменять программки недели на пробковой доске. Публичная библиотека Вэнинг-Бэй — это достаточно небольшое учреждение, поэтому обычно в мероприятиях задействованы все сотрудники. Вы делаете всё, что нужно, независимо от должности.

Прикрепляя флаер акции «Создай свой собственный террариум2, Харви говорит:

— На этой неделе у тебя более хорошее настроение.

Он очень похож на Моргана Фримена, и его голос, хотя и более хриплый и не такой низкий, обладает такой же авторитетностью. Это голос, который вызывает у тебя желание сделать так, чтобы он тобой гордился.

— Извини, — быстро говорю я. — Я исправлюсь. В плане того, что не стоит привносить всё это в работу.

Харви хмыкает и поправляет очки в золотой оправе.

— Это библиотека, Дафна. Если ты не можешь быть человеком здесь, то где же сможешь?

Его доброта вызывает у меня угрызения совести из-за поисков работы. Из-за знания, что в Оклахоме открыта вакансия библиотекаря технической службы, о которой я ничего не знаю, и ничего нельзя почерпнуть из мюзикла «Оклахома».

— Нам повезло, что у нас есть ты, — продолжает Харви, развешивая лист регистрации на пятничный турнир «Подземелий и Драконов». — Просто продолжай вкладывать всё своё сердце в этих ребят. Вот и всё.

Угрызения усиливаются.

Харви похлопывает по доске и неторопливо возвращается в офис, а я продолжаю разбирать экспозицию, посвященную Дню динозавровых оригами, чтобы освободить место для экспозиции, посвященной Месяцу гордости. После этого я помогаю Эшли закончить экспозиции к «19 июня» и «День любви», пока она рассказывает мне о своём первом настоящем свидании с Крейгом, совершенно монотонно излагая каждую поразительную деталь, а я пытаюсь не описаться от смеха.

(19 июня — годовщина дня, когда в Америке официально отменили рабство; День Любви, или день Ловинга — 12 июня, день, когда был вынесен вердикт суда по делу Ричарда Ловинга и были отменены законы, запрещающие межрасовые браки в Америке, — прим)

(Когда они приехали к нему домой после ужина, он заставил её посидеть с ним в машине целых двадцать минут, пока не доиграл альбом Phish, который он включил, а затем сделал то же самое, когда отвёз её домой).

— Я рада, что хоть кому-то это нравится, — говорит Эшли, но я могу сказать, что ей тоже нравится это рассказывать. Это весело и немного волнительно — чувствовать, что мы теперь вроде как настоящие подруги.

Вернувшись за свой стол, я отвечаю на несколько звонков, после чего в пятисотый раз учу примерно пятьсот детей входить в онлайн-игру.

К тому времени наступает пик моей рабочей недели: субботний «Час Историй».

Бонус: день тёплый и безоблачный, так что мы можем провести это занятие на улице.

Когда мы усаживаемся в круг на траве перед входом, я спрашиваю:

— Кто готов послушать историю?

Все поднимают руки в воздух. Бесстыдный восторг. Открытое выражение чувств.

Забавно: в детстве я понятия не имела, как общаться с другими детьми. С мамой и её подругами я чувствовала себя как дома. Но, став взрослой, я поняла, что детей гораздо легче понимать.

Они говорят о том, что чувствуют, и показывают это. Здесь меньше скрытых мотивов и неписаных правил. Молчание не является невыносимо неловким, а резкие переходы к другим темам — норма. Если ты хочешь с кем-то подружиться, просто предложи, а если он не захочет, то, скорее всего, просто скажет тебе об этом.

Я прочищаю горло и для начала открываю «Аллигатора Снапси», и начинаю читать, окидывая взглядом свою восхищённую аудиторию.

Архам, конечно же, одет в свой фирменный костюм Человека-паука. У трёхлетней Лайлы всё лицо и комбинезон вымазаны соусом для спагетти. Она также сосёт дольку лимона, как соску-пустышку.

Короче говоря, в мире всё в порядке.

На середине нашей второй истории я замечаю, что кто-то приближается со стороны парковки, и его как будто несёт порывом летнего воздуха и солнечного света. Он смотрит на крытый переход, ведущий к парадным дверям, так, словно никогда не видел ничего подобного, возможно, никогда не видел библиотеку в принципе.

Он мельком бросает взгляд на нас, и я сбиваюсь на середине предложения. Лицо Майлза озаряется улыбкой. Он приподнимает подбородок в знак приветствия и останавливается прямо за пределами нашего маленького круга.

Я прочищаю горло и опускаю взгляд на книжку с картинками, которую держу в руке, отыскивая нужное место в предложении, чтобы снова начать читать вслух.

Когда я в следующий раз поднимаю глаза, он всё ещё там и выглядит заворожённым.

Этой историей. Об антропоморфных мышках. Которые учатся делать гимнастику.

Я жалею, что до его появления старательно наделяла всех персонажей индивидуальными голосами, потому что теперь я обязана продолжать в том же духе.

Поэтому я использую свой пронзительный писк для реплик самой маленькой мышки и тихое ворчание для солидной мыши постарше с выдающимися усами. Каждый раз, когда я оглядываю толпу, улыбка Майлза становится чуть шире и глупее. Он продолжает оглядываться на детей, родителей и нянь, мол: «Вы можете в это поверить? Дико!»

Когда я заканчиваю, опекуны малышей издают негромкие аплодисменты, подобающие дневному походу в библиотеку, в то время как Майлз засовывает пальцы в рот и свистит, что каким-то образом мгновенно превращает всех пятнадцать детей из сонных ангелов в буйных пиратов, опьяневших от рома с нижних палуб. Пара мамочек с любопытством разглядывают моего потрёпанного, хищного соседа по комнате.

Он в блаженном неведении пробирается ко мне сквозь толпу, в то время как другие посетители собирают свои сумки с подгузниками и детей с липкими ладошками, чтобы отвести их на парковку.

— Я понятия не имел, что ты умеешь это делать, — говорит он.

— О, да, — отвечаю я, направляясь обратно к входным дверям. Они со свистом открываются, и мы входим в прохладную, затхлую тишину. — Я читаю с шести лет. У меня неплохо получается.

— Я имею в виду голоса, — поясняет он. — Ты так убедительно изображала пожилого мышонка-фокусника.

— Если это произвело на тебя впечатление, тебе стоит посмотреть, как я играю старуху, которая живёт в башмаке, — говорю я.

— Я освобожу своё расписание по субботам, — говорит он.

— Я пошутила, — отвечаю я.

Он усмехается.

— А я не шутил.

Я указываю на стопки.

— Могу я помочь тебе что-нибудь найти?

— Я надеялся, что ты сможешь прочитать мне по буквам любовное стихотворение, — невозмутимо произносит он.

— Этот парень уже звонил сегодня, — сообщает Эшли из справочной.

— Да, я исчерпала свой лимит ежедневных метафор о цветах, так что это единственное, с чем я не могу тебе помочь, — говорю я Майлзу.

Он пожимает плечами.

— Я попробую ещё раз в понедельник. Вообще-то, я как раз собирался ехать в «Черри Хилл» и просто хотел ещё раз проверить, всё ли в силе на завтра. Хотел написать, но забыл свой телефон дома.

— Завтра? — Эшли поднимает взгляд от маникюра, который она себе делала с помощью небольшой лампы, подключённой к сети между компьютером и принтером. Харви уже уехал на сорокалетие своей дочери, и за стойкой регистрации быстро воцарился беспредел. — Что у нас завтра?

— Я не собиралась ловить тебя на слове, — говорю я Майлзу.

Он усмехается.

— Это есть в календаре. С таким же успехом это могло бы быть занесено в анналы истории.

— Это произносится как аналы, — говорит Эшли.

Майлз смотрит на меня, приподняв бровь.

Я качаю головой.

— Это определённо не так произносится. И тебе совсем не обязательно таскать меня за собой. Я могу просто купить карту.

Он закатывает глаза и наклоняется вперёд, опираясь локтями о стол.

— Просто будь готова к часу дня, хорошо?

— Хорошо, — говорю я.

Он переводит взгляд с меня на Эшли.

— Мне ждать вас сегодня вечером в «Черри Хилл»?

— Мне нужно поработать кое над чем для «Читательского Марафона», — говорю я.

— А мой ребёнок пригласил друзей поиграть в видеоигры, — говорит Эшли. — Так что я буду до рассвета то засовывать пиццу в духовку, вынимать её оттуда. Но в следующее воскресенье вечером он снова у своего отца, если вы, ребята, хотите чем-нибудь заняться.

— Может, нам стоит ожидать и Крейга тоже? — поддразнивает Майлз, слегка кокетливо перегибаясь через стол.

Эшли вздрагивает.

— Нет, нет, не стоит. Дафна может просветить тебя на этот счёт. Я не могу заставить себя ещё раз произнести это вслух.

— Слишком много Phish, — объясняю я.

— В смысле в аквариуме? — спрашивает Майлз.

— В смысле, плакаты с изображением Phish. Группы, — говорю я.

(Название этой группы звучит так же, как и слово fish/рыба, отсюда и вопрос про аквариум, — прим)

— Что не так с Phish? — спрашивает он.

— Ничего, если это в умеренных количествах, — говорит Эшли.

— Но у него также были памятные кружки, фигурки и вырезки из картона. И... кажется, простыни?

— Полотенца для рук, — поправляет она меня. — Я не против, чтобы у мужчины было хобби, но если тебе сорок и в твоей квартире есть тематика, я просто не думаю, что у нас что-то сложится.

— Вот дерьмо, — говорит Майлз. — Это исключает практически всех, кого я знаю.

— Я видела твою квартиру, — говорит Эшли. — Я не заметила какой-то единой темы. Если только не считать темой тяжёлый депрессивный эпизод.

— Когда ты успела увидеть мою комнату? — спрашивает Майлз.

— Я заезжала за Дафной, — говорит она, явно довольная возможностью признаться в своём шпионаже.

— Вообще-то, тема заключается в том, что тебя больше никогда не пригласят, — говорю я Эшли. Затем, обращаясь к Майлзу: — Во сколько у тебя начинается смена?

— Чёрт! — он перегибается через стол, чтобы посмотреть время на моём компьютере. Его взгляд возвращается к моему, и он для убедительности указывает пальцем, что ещё больше подчёркивает татуировку в виде якоря на его бицепсе. — Завтра. В час дня. Не опаздывай.

— Я никогда не опаздываю, — отвечаю я.

* * *

Майлз опаздывает на пятнадцать минут.

Я говорю ему об этом, когда он входит в квартиру.

— Я знаю, — говорит он. — Прости. Я зашёл за кофе, а очередь была очень длинная, — он протягивает мне бумажный стаканчик. Я узнаю эмблему кофейни «Фика», в которую вчера заходила по дороге на работу.

— Спасибо, — говорю я.

Он не отвечает, просто выжидательно ждёт, когда я, наверное, сделаю глоток.

— На самом деле я не пью кофе, — говорю я. — Я от него становлюсь дёрганой, если только не сильно устала.

Майлз хмурится, а губы поджимаются.

— Вчера на твоём столе стоял один из их стаканчиков, так что я предположил...

— Чай, — говорю я.

Он постукивает себя по виску, как будто вбивает эту информацию себе в голову.

— Нам пора идти? — спрашиваю я.

За пределами нашего здания внезапный дневной свет на мгновение обжигает мне сетчатку. Я теряю всякое чувство направления и каким-то образом натыкаюсь прямо на Майлза, хотя он только что стоял рядом со мной.

Он хватает меня за плечи и разворачивает к своему грузовку, который стоит на полквартала дальше по улице.

— Так куда мы едем? — спрашиваю я.

— За покупками.

— Серьёзно? — я поворачиваюсь к нему, и ветер бросает волосы мне в лицо. Я собираю их в горсть и убираю с глаз, прижимая ко лбу. — Мы смонтируем видео с преображением и новым образом?

Майлз смотрит на себя сверху вниз.

— Ты пытаешься мне что-то сказать?

— Я имею в виду, когда ты вчера появился на «Часе Историй», я заметила, как миссис Декайпер переводила взгляд то на тебя, то на книжку с картинками «Большой Злой Волк», как будто пыталась найти разницу.

— Да, точно, — говорит он, — она подумала, что я привлекательный.

— Ты даже не знаешь, кто из них была миссис Декайпер, — замечаю я.

— Они все считали меня сексуальным, — говорит он. — Женщины определённого возраста любят меня.

— Должно быть, ты напоминаешь им о том времени, когда они были молоды, — говорю я, — и Авраам Линкольн считался самым сексуальным мужчиной на свете.

Майлз пассажирскую дверцу своего грузовика и открывает её одной рукой, в то время как другой почёсывает заросший подбородок.

— Ты думаешь, мне стоит побриться?

— Я думаю, ты можешь делать всё, что захочешь, — я забираюсь на ободранное сиденье.

— Но ты считаешь, что борода — это плохо, — он закрывает дверь, и окно между нами опускается.

— Я считаю, что борода — это полный хаос, — говорю я. — Но, по сути, она не так уж плоха. Это твоё лицо, Майлз. Важно лишь то, что ты к этому относишься.

Он кладёт руки на дверь.

— Ну, Дафна, я уже не так уверен в своих чувствах после того язвительного замечания Большого Злого Волка.

— Не принимай моё мнение слишком серьёзно, — говорю я. — Ты уже знаешь, что у меня ужасный вкус на мужчин, — честно говоря, я начинаю привыкать к бороде. Хаос ему к лицу. — Куда мы поедем за покупками? Семейная Ярмарка?

— Лучше, — он блокирует дверцу, обходит грузовик и садится внутрь.

— Продовольственный рынок Тома? — предполагаю я.

— Лучше, — повторяет он.

— О, я знаю! — восклицаю я. — Мейер.

Майлз оглядывается на меня, пока двигатель с хриплым кашлем заводится.

— Сделай мне одолжение, — беззаботно говорит он, — открой свою дверцу.

— Зачем?

— Чтобы я мог вытолкать тебя, выезжая с парковки, — говорит он.

— Ты бы не посмел, — говорю я.

— Я бы не посмел, — признаётся Майлз и выезжает на дорогу. Он направляет нас прочь от города и воды, в сторону сельской местности.

Его плейлист разбитого сердца всё ещё в силе.

Или, может быть, он просто включил его, чтобы позабавить меня, потому что он кажется немного более усмехающимся, чем обычно.

Поток машин редеет по мере того, как мы удаляемся от причудливого центра города и курортов цвета сахарной ваты в викторианском и колониальном стиле, выстроившихся вдоль пляжа.

Находясь внутри Вэнинг-Бэй, легко забыть, насколько он уединённый, но уже через несколько минут мы въезжаем на залитые солнцем сельскохозяйственные земли.

И вдруг, ни с того ни с сего, мы сворачиваем на обочину дороги. Сквозь пыльное ветровое стекло я замечаю выкрашенный в зелёный цвет фермерский киоск на обочине, за которым две пожилые дамы в рабочих брюках, майках в цветочек и таких же козырьках продают спаржу.

— Итак, для ясности, — говорю я, — когда ты говорил о походе за покупками, ты имел в виду спаржу.

Майлз бросает на меня слегка обиженный взгляд.

— Это, — отвечает он, — только первый этап.

Я выпрыгиваю из машины, отчего пыль клубится под моими сандалиями, и следую за ним к киоску.

— Ну, привет! — окликает одна из дам. — Уже вернулся?

— Конечно, — говорит Майлз. — Барб, Ленор, это моя подруга Дафна Винсент. Дафна, это Барб Сато и Ленор Паппас.

— Приятно познакомиться, — говорю я.

— Дафна недавно в городе, — продолжает Майлз, — и она никогда раньше не пробовала вашу спаржу.

— Вот как? — меньшая из двух женщин, Барб, оживляется. Она начинает рыться в ящиках. — Давай я найду тебе лучшую из лучших.

— Я уверена, что здесь плохого и не бывает, — говорю я.

— Нет, нет, конечно, нет, — говорит другая женщина, на голову выше первой, — но Барб умеет выбирать лучшее, и мы хотим, чтобы наши новые покупатели возвращались, так что позволь ей сотворить своё волшебство.

— Я ценю это, — говорю я.

Ленор перегибается через стол.

— Как ты держишься, милый?

— Хорошо, — говорит Майлз. — У меня всё хорошо.

Она сжимает его предплечье.

— Ты хороший мальчик и заслуживаешь счастья. Не забывай об этом.

— Это для тебя, — Барб поднимает пучок спаржи, в котором должно быть не менее двадцати семи стеблей.

— О, да, они выглядят аппетитно, — соглашается Майлз, открывая сумку, которую он принёс из грузовика. Она кладёт в неё спаржу, а он достаёт из кармана бумажник.

— Нет, нет, нет, — говорит Барб. — Твои деньги здесь ни к чему.

Он суёт десятку, которую держит в руке, в банку для чаевых, что вызывает бурные протесты.

— Было бы преступлением не заплатить за это.

— Формально это кража, — вставляю я.

— Ты позаботься о нашем мальчике, — строго говорит мне Ленор, но при этом подмигивает. — Он один из лучших.

— Я это замечаю, — говорю я.

Они воркуют и хлопочут вокруг него, пока мы машем на прощание и возвращаемся к заляпанному грязью грузовику, и у меня болят щёки от того, что я подсознательно отвечаю на их ослепительные улыбки. Как только мы оказываемся в машине и вне пределов слышимости, я понижаю голос до шёпота.

— Ты не шутил насчёт того, как эта борода действует на почтенное старшее поколение.

Майлз смеётся.

— Нет, они терпеть не могут бороду. Просто я им нравлюсь, потому что трачу уйму денег на их спаржу. И на кукурузу, которую они продают в конце сезона.

Я начинаю хохотать, когда мы выезжаем обратно на дорогу.

— Майлз, я уверена, что они отдали бы тебе весь свой товар и вдобавок всё, что было в банке для чаевых. Сколько кукурузы может съесть один человек, чтобы заслужить такое обожание?

— Не один человек, — говорит он.

— Чёрт возьми, — говорю я. — Современный Уолт Уитмен.

— Нет, я имею в виду, они наши поставщики.

— Наши? — спрашиваю я.

— «Черри Хилл», — говорит Майлз. В ответ на моё непонимание он переводит взгляд на дорогу, затем на моё лицо и обратно ещё пару раз. — Я их покупатель.

— Что это значит? — спрашиваю я.

— Это значит, что наш шеф-повар Мартин каждый сезон готовит несколько разных блюд, и я покупаю для него всё самое лучшее, что могу найти. Поэтому я захожу к мяснику, в фермерские лавки, в магазин оливкового масла и к сыровару...

— Сыровар! — восклицаю я. — У тебя сыровар на быстром наборе?

— Поскольку сейчас не 1998 год, — говорит он, — нет, у меня нет сыровара на быстром наборе. Но мы переписываемся, когда у неё появляется что-то особенное.

— Вау, — говорю я. — Кто бы мог подумать, что я перееду к мужчине с самыми хорошими связями по эту сторону озера Мичиган?

— Наверное, все, с кем у меня есть эти связи, — отвечает Майлз. — То есть, примерно половина Вэнинг-Бэй?

— Значит, если бы мне понадобилось, например, клубничное варенье...

— Семейная ферма Редди, — говорит он. — Но если у них запасы на исходе, то Дрейк тоже подойдёт.

— А если бы я захотела тыквы... — продолжаю я.

— Экологически чистые фермы Фейт Хилл, — отвечает он. Я открываю рот, и он добавляет: — К сожалению, никакого отношения к кантри-певице.

Я хмурюсь.

— Очень жаль.

— Я знаю, — соглашается он.

— А что, если мне понадобится стручковая фасоль? — спрашиваю я.

— Ферма зелёных бобов Теда Ганга, — говорит он.

— А если бы мне понадобилось кого-нибудь заказать, — говорю я.

— Джилл из «МЯСОКОМБИНАТА», — без запинки отвечает Майлз.

Увидев выражение моего лица, он прыскает со смеху.

— Это шутка, Дафна. Но Джилл упоминал, что ищет дом для целого выводка котят.

— Я не уверена, что клиенты «Черри Хилл» склонны к таким кулинарным изыскам, — говорю я.

— И, к счастью для них, шеф-повар Мартин тоже не из таких. Хотя я подумывал о том, чтобы завести кота, — говорит он.

— Ещё одна причина, по которой я должна переехать в Мэриленд, — говорю я. — У меня аллергия.

— Кот вычёркивается, — тут же отзывается Майлз.

— Не бросай ради меня своего гипотетического кота, Майлз, — говорю я. — Барб и Ленор в самом деле убьют меня, если я лишу тебя этой радости.

— Кот был просто несбыточной мечтой, — говорит он. — После их детства, проведённого с Джиллом, я ни за что не смогу дать одному из этих котят ту жизнь, к которой он привык.

— Это правда. У тебя недостаточно кожаной одежды и нет мотоцикла с крошечной коляской и шлемом.

— Боже мой, это было бы так чертовски мило, — соглашается Майлз, и его тёмно-карие глаза загораются восторгом.

Он включает поворотник, когда мы подъезжаем к киоску с вишней.

По сути, это повторение нашей остановки у прилавка со спаржей, за исключением того, что вместо Барб и Ленор здесь Роберт-старший, дородный мужчина лет сорока, и Роб-младший, долговязый парень лет то ли одиннадцати, то ли двадцати двух лет. На этот раз я настаиваю на том, чтобы заплатить за два пакета вишни, и, когда мы забираемся обратно в кабину грузовика, Майлз выжидающе смотрит на меня, по-прежнему не пристегнув ремень безопасности и заглушив двигатель.

— Ты не собираешься попробовать?

— Для тебя это какой-то фетиш? — спрашиваю я.

Румянец выступает на его скулах — единственной части, не скрытой бородой оборотня.

— Я просто хочу знать, покажутся ли они тебе такими же вкусными, как и мне.

— Ладно, ладно, — я достаю две пухлые вишенки на длинных черенках и протягиваю ему одну. Словно идёт какой-то невидимый обратный отсчёт, мы смотрим друг другу в глаза и одновременно отправляем вишенки в рот.

Ягода сладкая, но не приторная. Терпкая, но не оставляет металлического привкуса. И сочная. Сочнее любой вишни, которую я когда-либо покупала в магазине. Такая сочная, что, когда я кусаю её, липкая розовая жидкость брызжет у меня изо рта и стекает по подбородку.

И хотя всего две секунды назад я была полна решимости не издавать ни звука, по мне прокатывается восторженное «мм-мм», за которым следует «вау».

Широко улыбаясь, Майлз хватает с центральной консоли большую салфетку с логотипом «Луи» и вытирает мне подбородок, прежде чем я успеваю перепачкаться вишнёвым соком. Он сминает салфетку в пустой бумажный стаканчик, вставленный в подстаканник, затем выплёвывает косточку из вишни и протягивает стаканчик мне, чтобы я сделала то же самое — странно интимный жест, от которого мои внутренности ощущаются так, словно они запеклись на солнце всего на несколько минут дольше положенного и обуглятся, если их скоро не перевернут.

— Лучшая вишня, которую ты когда-либо пробовала, — догадывается Майлз.

— Честно говоря, до этого момента я даже не знала, что люблю вишню, — говорю я.

Он соглашается:

— Они тоже были мне не по душе, пока я не переехал сюда.

— Напомни, откуда ты? — спрашиваю я. — Извини, я забыла.

Он отводит от меня взгляд.

— Нет, всё в порядке, — он заводит машину. — Я из Иллинойса.

— А как ты здесь оказался? — интересуюсь я.

Он оглядывается через плечо, прежде чем выехать на дорогу.

— Последовал за девушкой.

— Петра? — говорю я.

Он качает головой.

— О-о-о, другая девушка, — говорю я.

— Номер один из двух, — подтверждает он. — Дани. На самом деле она двоюродная сестра шеф-повара Мартина. Они с мужем основали «Черри Хилл», и он предложил Дани работу в дегустационном зале. Так что она устроила и меня, и мы переехали из Чикаго. Расстались через несколько месяцев. К тому времени я уже не хотел уезжать, а она хотела, поэтому вернулась в город.

— Так вот почему ты считаешь, что мне не стоит уезжать? — предполагаю я. — Из-за одного процента вероятности того, что Петра и Питер решат уехать первыми?

— Я же говорил тебе, — напоминает Майлз. — Я не думаю, что тебе следует уезжать, потому что я не хочу, чтобы ты уезжала. А моё счастье очень важно. Ты же слышала Барб и Ленор.

— Слышала, — отвечаю я. — Я помню ту строчку из второй строфы баллады, которую они пели о тебе.

— Это ещё ерунда, — говорит он. — Подожди, пока не встретишь Кларенса с лавандовой фермы.

— Ты либо самый дружелюбный человек на планете, — говорю я, — либо серийный убийца мирового класса.

— Почему не и то, и другое?

* * *

Кларенс не более чем на пять лет старше нас обоих, у него приятный голос и вьющиеся рыжие волосы. Сам он не фермер, а всего лишь работник маленького магазинчика в побелённом коттедже за рядами ярких фиолетовых цветов, густо усеянных шмелями.

Они продают всё, что угодно с лавандой.

Лавандовый спрей для дома и лимонно-лавандовое мыло для рук. Кухонные полотенца с изысканным лавандовым принтом, изготовленные местным мастером, и плюшевый халат с вышитыми лавандой карманами, изготовленный другим местным мастером.

Но я подозреваю, что настоящая причина, по которой Майлз привёз меня сюда — это лавандовое песочное печенье и чернично-лавандовый лимонад. Майлз покупает по одному печенью для каждого из нас, но Кларенс кладёт в пакет шесть штук.

— Может, мне стоит купить что-нибудь для Эшли? — говорю я. — Подожди, может, мне стоит купить всё для неё, чтобы она была вынуждена оформить дом в лавандовом стиле?

— Я не понимаю, почему она так испугалась любви Крейга к Phish, — говорит он, хватая пакет с печеньем и стакан лимонада и направляясь во внутренний дворик с видом на лавандовые поля. — Этот мужчина явно знает, что такое верность. Это хорошо, — он останавливается и достаёт одно песочное печенье для меня, затем берёт второе для себя.

Майлз отводит взгляд, когда я откусываю от песочного печенья, и я задаюсь вопросом, действительно ли мне удалось смутить его своим замечанием о фетише. Неделю назад я бы сочла его невозмутимым.

— Божественно, — говорю я. Он так явно доволен, что я ничего не могу с собой поделать и испытываю к нему прилив нежности.

Это чувство быстро сменяется гораздо более сокрушительным ощущением. Потому что на парковке из знакомого BMW выходит высокий и подтянуто мускулистый мужчина. Солнце играет на его аккуратно уложенных золотистых волосах и сверкающих изумрудных глазах.

Его взгляд скользит мимо нас к магазину, пока он направляется туда, а затем его глаза резко возвращаются прямо ко мне.

Наши взгляды встречаются.

Трепещущее тепло скручивается у меня в животе.

Питер оступается. На секунду кажется, что он вот-вот споткнётся и грохнется лицом прямо в выбеленный солнцем гравий.

Но он — Питер. Ничто, кроме силы тяжести, не может сбить его с ног.

Майлз следит за моим взглядом, как раз в тот момент, когда Питер снова начинает пересекать стоянку.

Майлз бормочет себе под нос:

— Чёрт.

Достаточно плохо то, что я так скоро встречаюсь с Питером, но столкнуться с ним здесь, в месте, о котором он мне никогда не рассказывал, не говоря уже о том, чтобы привести меня сюда — это как странно специфическая пощёчина.

Как напоминание о том, что его никогда не интересовало, счастлива ли я здесь, влюбилась ли я в это место. Как будто я должна была быть довольна им и только им, хотя меня никогда не было достаточно для него.

Сейчас он отклоняется от своего маршрута. Целеустремлённо шагает к нам.

Действительно, чёрт.