Я прикрыл глаза от летящего в них снега и крикнул:

— Как долго тут может длиться пурга?

— Не дольше трёх дней, — ответил каюр. — Но может и раньше закончиться.

— Три дня мы себе позволить не можем! Генерал Завойко в порту каждую винтовку ждет! Идём! — проорал в ответ Алексей Алексеевич, сплёвывая набившийся в рот снег.

— Ваше благородие, я не в первый раз в пургу попадаю. Лучше переждать.

Штабс-капитан посмотрел на меня долгим, нечитаемым взглядом из-под обледенелых бровей, затем качнул головой.

— Не хочу быть самодуром, Жданов, но ты и так просидел у коряков куда дольше положенного. Скоро пойдёт лед, а коряков ещё надо обучить успеть.

— Да вы ж сами их в деле видели, ваше благородие, чего их учить? Они готовы прямо сейчас в бой.

— В лесу или на сопках, конечно, но городской бой это другое. А если мы их в море возьмём.

— Не надо коряков в море брать, — встрял сидящий рядом со мной каюн.

— Давайте так, — решил я найти компромисс. — Идём, пока видно хотя бы в локте от нас. Потом пережидаем.

Штабс-капитан согласился и мы двинулись прямо в пасть снежного ада. Острый снег сёк по глазам, ветер валил с ног, если кто-то пытался слезть с нарт. Ну как «кто-то», это мне хватило глупости вылезти и подтолкнуть. К сожалению, нарты это не старый «Запорожец», так что не думаю, что я чем-то помог. Но просто сидеть и ничего не делать было выше моих сил.

Я шёл рядом с санями, вцепившись в деревянный борт и толкая его вперёд. Пальцы в меховых рукавицах задубели так, что я перестал их чувствовать. Собаки жалобно выли, проваливаясь в перемёты, рвались вперёд из последних сил, пока полозья вязли в глубоком сугробе.

Коряки тоже стали соскакивать один за другим. Они упирались плечами, ругаясь сквозь дрожащие от холода зубы, и толкали нарты.

Одна из передовых собак хрипнула, дёрнулась и плашмя рухнула в рыхлый снег. Вся упряжка тут же застопорилась. Каюн мгновенно подбежал к ней, упал на колени, приподнял тяжёлую голову пса и что-то зашептал в обмёрзшее ухо. Собака дёрнула лапами, с надрывом выдохнула, чудом встала и, скуля, снова натянула кожаную постромку.

К вечеру пурга усилилась настолько, что в шаге впереди не было видно хвоста собственных собак.

Проваливаясь по пояс, я подобрался к Алексею Алексеевичу и проревел ему в самое ухо:

— Как и договаривались, нужно останавливаться!

— Твоя правда, Дмитрий!

Я огляделся вокруг. Вокруг только вихрящаяся белая стена, и ни одного чёрного пятна скалы или дерева. Вспомнил, как в прошлый раз мы рыли траншею, когда попали в снежную ловушку еще на Амуре. Конечно, тамошнюю пургу с камчатской не сравнить, но всё равно, я ткнул каюра кулаком в плечо и жестами показал копать вниз.

Коряки повыхватывали железные лопаты и ножи. Мёрзлый снег резали крупными кирпичами, быстро возводя кольцевую оборону против ветра. Несколько человек, обмотавшись верёвками, настаскали неизвестно откуда кедрового стланика и бросили на дно. Собак спустили вспасительную яму, и те начали жаться друг к другу спинами, сохраняя тепло. Я достал огниво и в глубине траншеи сумел развести крошечный, чадящий пучок огня. Едва-едва хватило, чтобы сунуть к пламени обмороженные руки.

— Твои псы еле дышат. Голодные, — простуженно прохрипел я, обращаясь к каюну.

— Еды нет, — глухо ответил коряк, кутаясь в кухлянку. — Вчера рыбу доели. Остатки бережём только для воинов.

Я скрипнул зубами, развязал свой личный мешочек и достал оттуда увесистую горсть пропитанных тюленьим жиром сухарей, которые хранил на чёрный день. Раскрошил их мощным ударом рукояти позаимствованного у кого-то ножа и швырнул крошево прямо в собачью кучу.

Измождённые псы рванули к еде с диким рычанием, клацая зубами.

Только к утру пурга изволила стихнуть. Тяжёлые тучи разорвало, и над снежной пустыней высыпали яркие зимние звёзды.

Мы начали откапывать нарты, но собаки были вымотаны до предела. Мы решили не гнать их сильно, и нарты медленно посколькизили вперёд. К полудню наш измотанный отряд вышел к руслу широкой, замёрзшей реки. Лёд, сметённый ветром от снега, выглядел чёрным, как обсидиан и гладким. Кое-где торчали небольшие торосы. Каюн спрыгнул с нарт, с силой ударил по льду кованым концом какой-то корякской палки.

— Держит! — махнул он рукой. — Идём! По реке к вечеру срежем путь!

Собаки, почуяв гладкую дорогу, уже куда радостнее понеслись вперёд.

Вечером следующего дня тундра сжалилась над нами. Мы наткнулись на огромную стаю диких северных оленей. Крупные, упитанные хоры с раскидистыми ветвистыми рогами ковыряли копытами снег, добывая ягель у самой кромки редкого таёжного леса.

Каюн посмотрел на меня с немым вопросом.

— Мясо всегда нужно, — сухо процедил я, кивая ему на луки, чтобы не шуметь. — Пастухом не видно, значит дикие?

— Дикие, — усмехнулся коряк. — По ним же и так видно!

Мне вот ничего видно не было, но я решил довериться спутнику. Каюр растянулся на снегу, слившись с сугробом, и по-змеиному подполз к стаду. Затем он чуть приподнялся, натянул лук и тяжёлая стрела с костяным наконечником пробила сердце ближайшего самца. Олень пробежал два метра и рухнул замертво.

В тот вечер мы пировали. Я развёл огромный костёр, нарезал парную, истекающую кровью оленью печень, вывалял её в остатках тюленьего жира и бросил шкварчать в котелок.

На третий день этого бесконечного ледяного марафона мы наконец-то учуяли запах сгоревшего каменного угля и пороха. Вдали, из-за белых сопок, поднимались густые столбы чёрного дыма.

Петропавловск не спал. Он упрямо готовился к весенней обороне. На склонах Никольской сопки сотни солдат кайлами вгрызались в мёрзлый грунт, достраивая новые батареи, матросы надрываясь таскали неподъёмные ящики с пушечными ядрами.

У южных ворот порта, возле оружейной пирамиды, нас встретил Гришка. За последние месяцы он невероятно оброс, стал похож на лешего да лицо почернело от сажи.

Завидев нашу колонну, он бросил лопату и радостно рявкнул:

— Жданов! Живой, Сатана тебя забери, что ж так долго?

— Живой, Григорий, — выдохнул я, сползая с нарт на негнущихся ногах и обнимая старого товарища до хруста в рёбрах.

Гришка отстранился, его взгляд упал на молчаливую, вооружённую костяными копьями и британскими ружьями колонну коряков.

— Это ещё что за армия вторжения? — попытался пошутить казак, но вышло всё равно мрачно.

— Это союзники, — отвеил я, кивнув на коряков. — Тридцать обстрелянных воинов. И Чавчу обещал прислать ещё сотню, если генерал их примет.

Гришка крякнул, стянул шапку и с уважением поглядел на подкрепление.

— Ну, коли так… Добро пожаловать.

Рапорт генералу Завойко был коротким и сухим.

Мы прошли в его по-военному скромное жилище, пропитанное запахом сургуча и дешёвого табака. Завойко сидел за столом, с красными от недосыпа глазами листая многочисленные доклады. Я очень сжато пересказал все свои приключения, подробно остановившись только на договоренностях с тайоном.

— Тридцать? Маловато, — хмуро сказал Завойко.

— Это только начало, — ответил я. — Чавчу готов прислать ещё.

— Что он хочет?

— Защиты, конечно же. Ещё больше оружия, и лекарства, — не столько соврал я, сколько добавил от себя.

Прямо сейчас Чавчу о лекарствах и не думал, но мне тут в голову пришла одна мысль. И я хотел прощупать воду.

Завойко помолчал, потом кивнул.

— Ладно. Размещайте их в казармах. Выдайте патроны, сухари. И пришли ко мне Чавчу.

— Он остался в стойбище, — сказал Алексей Алексеевич.

— Тогда я пошлю ему гонца. Жданов, тебе вечер отдыха, потом сюда. Будем писать письмо твоим корякам.

Мы со штабс-капитаном вышли на морозный воздух. Алексей Алексеевич улыбнулся, а потом положил руку мне на плечо и тихо спросил:

— Сталкивался тут с чем-то… необычным?

— Слава Богу, нет, — признался я. — С меня хватило.

Тут улыбка штабс-капитана стала ещё шире.

— Господи, нет, пожалуйста, не втягивайте меня в новую историю с колдунами, шаманами или убийцами или на кого вы там охотитесь, ваше благородие, — простонал я.

— Ну шпионов то ты уже навострился ловить.

— Я надеялся, что со шпионами история уже в прошлом.

— Так не бывает, Жданов. Но ты отдыхай. Когда поможешь Завойко с письмецом, хватай Гордеева и ко мне. Вспомним былое.

Штабс-капитан ушёл, я вздохнул и поспешил домой.

У дверей нашей приземистой землянки, закутанная по самую макушку в тяжёлые, разномастные оленьи шкуры, стояла хрупкая девичья фигурка.

Увидев меня, Умка не побежала навстречу, не всплеснула театрально руками и не закричала. Это я сам ускорил шаг и начал улыбаться как идиот, завидев анкальын. Чукчка же просто стояла на пороге и в её невероятных, глубоких голубых глазах плясали холодные огоньки.

Я бросил на снег свой походный мешок, подошёл и взял её за маленькие, загрубевшие от мороза руки. Она сжала мои обмороженные пальцы так сильно, что хрустнули фаланги.

— Живой, железный человек, — шёпотом, словно боясь разбить эту реальность, произнесла она.

— Живой, — эхом отозвался я, утыкаясь носом в пахнущий дымом мех её воротника.

Какое-то время мне пришлось потратить на то, что рассказать любимой о моих камчатских приключениях. Мы прошли в землянку, уселились напротив друг друга, не расцепляя рук. Не хотелось даже глаз отводить друг от друга.

— А ты? — спросил я, когда закончил. — Как ты добралась? Как ты… как вы с Барсом смогли?

Умка усмехнулась, поправила сползающий с плеча тулуп.

— Долго, — сказала она. — Очень долго. Я вышла из острога, когда лёд на Амуре только стал. Наши, Хэнгэки и Дянгу, не хотели отпускать, говорили: «Жди, сумасшедший казак вернётся». Но я не ждала.

— А Барс?

— А что Барс. Он не маленький, не трясся. Наоборот, железный человек, он смотрел на меня, и я видела, что тоже хочет найти тебя.

Она помолчала, глядя на огонь.

— Сначала я шла по Амуру. Лёд был крепкий. Но потом началась пурга. Ты знаешь эти бураны, железный человек. Снег лез в глаза, ветер сбивал с ног. Я остановилась у скал, забилась в расщелину. Барс грел меня, лежал на груди. Трое суток мы ждали. Когда вышли, я поняла, что нужны нарты. Я зашла в первое стойбище, нанайцев, кажется. Выменяла нарты с собаками.

— На что?

— На оружие, — она усмехнулась. — Хорошие ножи, шашки, ружьё. Меня твои казаки снарядили, сказали, будет дороже любых денег. Ну, когда поняли, что я всё равно пойду.

Я сжал её руку крепче.

— И ты на себе всё тащила?

— Я с братьями на кита ходила, железный человек. Что мне лишний мешочек, да ружьё.

— А потом?

— Потом было Охотское море, как вы говорите. Я шла по льду, вдоль берега. Собаки выли, Барс скулил. Однажды лёд треснул, я провалилась. Барс меня вытащил, ухватил зубами за рукав, тянул, пока я не выползла.

— А как ты перешла через хребты?

— На лыжах. Я оставила собак, отправила назад, пошла одна. Барс уже большой у нас, сильный.

— А потом на пароходе? — спросил я. — Пожалуйста, скажи, что ты не на санях через море перебиралась.

Умка усмехнулась, но ничего не сказала.

— Ты абсолютно сумасшедшая, — тихо, с искренним благоговением сказал я, крепче сжимая её ладонь.

— Я анкальын, — ответила она. — Когда ты уже запомнишь, что я из народа настоящих людей. Мои деды вселяли ужас в тех, кого ты защищаешь на этой земле.

— До сих пор на вас в обиде, — усмехнулся я.

— До вашей Империи не было ничего, кроме права сильного, — пожала плечами Умка. — Но когда я думаю, что ты такой не единственный, может быть, у всех племён и есть шанс на мир.

В этот момент огромный Барс, мирно дремавший у наших ног и гревший мне сапоги, вдруг дёрнул ухом, тяжело поднял свою массивную голову, шумно чихнул от печной золы и шершавым языком лизнул меня прямо в небритую щеку. Я запустил пальцы в его густую, полосатую шерсть, погладив по загривку. Ему уже перевалило за год, а может, и больше.

— Он так вырос, — сказал я, чувствуя под ладонью бугры мышц.

— Ты такой умный, железный человек. Скажи, а солнце завтра встанет? — рассмеялась Умка.

Мы сидели молча. За стенами выл ветер, но в избе было тепло. Барс уснул, положив голову на мои колени. Умка прижалась к плечу, и я чувствовал, как бьётся её сердце.

— Спасибо, — сказал я.

— За что?

— За то, что пришла.

Она усмехнулась.

— Куда бы я делась, железный человек. Ты мой. Это навсегда.

Я поцеловал её в макушку. Она не отстранилась.

— Навсегда, — повторил я.

За окнами было ещё темно, но на востоке уже загоралась бледная полоса. В доме генерала топили жарко, но на этот раз куда сильнее пахло махоркой. Генерал Завойко сидел за столом в расстёгнутом мундире, без эполет, и хмуро перебирал бумаги. Я сидел напротив, на табурете, и сжимал железную кружку с остывшим чаем.

— Ты говоришь, Чавчу может дать людей, — сказал Завойко, не поднимая головы. — Сколько?

— Сто. Может, больше.

— Сто обученных стрелков?

— Не вымуштрованных, конечно, ваше превосходительство. Но охотников. В тайге и на сопках они любого британца за пояс заткнут.

Генерал отложил бумаги и посмотрел на меня в упор. Глаза у него были красные, уставшие, но взгляд цепкий.

— Мне, Жданов, не на сопках воевать. Мне батареи держать. Фрегат в бухте. Город, в конце концов. Мне нужны люди, которые не побегут при первом залпе. Твои коряки побегут?

— Не побегут, ваше превосходительство. Я их видел в деле. Они злые и упёртые. И умирать не любят.

— А что любят?

— Ружья. Порох. Свинец. И чтобы их стойбища не жгли.

Завойко усмехнулся, потёр щетинистый подбородок.

— Всё как у людей. Ладно. Давай прикинем, что мы им можем дать. И что они нам дадут взамен.

— Чавчу выставляет нам отряд, — начал я. — Сто воинов. С оружием, на своих собаках, со своим провиантом на месяц. Первые тридцать уже здесь, остальные прибывают к весне, наверное.

— К весне, — Завойко прищурился. — Сотни всё равно маловато будет.

— Так если каждый человек на счету, ваше превосходительство, чего от сотни нос воротить. Да и Чавчу главное пример показать. Тогда остальные потянутся, и будет куда больше.

— Хорошо. Кто ими командует?

— Старшина, которого назначит Чавчу. Он подчиняется мне или тому, кого я поставлю. Но приказы отдаю я через переводчика.

— А переводчик у нас есть?

— Тынэ. Ительмен. Он знает корякский и русский.

Завойко кивнул и что-то пометил на полях.

— Дальше.

— Чавчу просит ружья, — сказал я. — Он не уточнял сколькно, думаю, пойдет и пятьдесят стволов. Английские, трофейные, которые у нас в арсенале лежат.

— И против нас не обернет? — усмехнулся генерал. — Ты в это веришь?

— Я верю, что если мы не дадим ему ружья, его воины будут выходить против британцев с луками. И тогда от них будет толку как от козла молока. А если дадим, они смогут держать строй и стоять на батареях.

Завойко помолчал, потом сказал:

— Тридцать. И не английские, а наши, старые. Они надёжнее в мороз. И патроны к ним у нас есть.

— Сорок, ваше превосходительство. И порох к ним. И свинец.

— Тридцать пять. И порох по норме на один бой. Остальное, когда покажут, что умеют стрелять.

Я кивнул. Торг есть торг.

— Я подумал, что нужно поставить батарею на берегу, у земель коряков, — сказал я. — Две пушки. Старые, негодные для фрегата, но для береговой обороны сойдут.

— В каком смысле «я подумал», Жданов?

— Чавчу привык воевать с другими племенами, про береговую оборону ему мысль в голову придёт только когда британцы и французы за них плотно возьмутся. Не хотелось бы до этого доводить.

— И зачем ему батарея?

— Чтобы англичане не высадились у него за спиной. Я же не солдат ему предлагаю послать. Только пушки и канониров, которые будут из них палить в случае опасности.

— Двух канониров могу дать, — сказал Завойко. — Инвалидов, которые в строю не нужны. А пушки… есть у нас две дуры, стволы рассверлены, ядра летят куда попало. Но шуму много. Пусть забирает.

— И ещё лекарства, — добавил я. — Хинин, йод, бинты. У них много больных, иначе воины не выживут.

— Лекарства? — Завойко нахмурился. — У нас самих в обрез.

— Ваше превосходительство, если коряки перемрут от новой эпидемии, кто будет нам помогать? А если мы поможем им сейчас, они запомнят.

— Что за эпидемия? — насторожился генерал.

— У меня пока только подозрения, надо ещё с фельдшером…

— Говори!

— Я у ительменов не видел оспин. У наших есть, у коряков есть. Если у ительменов нет иммунитета, то…

— А корякам тогда зачем лекарства?

— Послушайте, ваше превосходительство. Племена всё равно смешиваются, женятся друг на друге. Все местные народы так или иначе обмениваются новостями. И если коряки получат лекарства, ительмены начнут спрашивать, как так, а нам где? И тогда не испугаются вакцинации.

— Как же ты на два хода вперёд смотришь! Отлично, Жданов.

Генерал вздохнул.

— Ладно. По списку, что есть. Будут у твоих коряков лекарства.

К полудню письмо было готово.

Завойко диктовал, адъютант строчил, я правил корякские названия и напоминал, что Чавчу не терпит подобострастия.

«Тойону Чавчу, объединителю семи родов, от генерал-майора Завойко, командира Петропавловского порта. В знак уважения к твоей силе и верности слову предлагаю союз на время военных действий против англо-французского флота. Ты выставляешь сто вооружённых воинов в распоряжение моего гарнизона. Срок прибытия — не позднее первого апреля. Взамен я даю тебе тридцать пять ружей с запасом пороха и свинца, двух канониров с двумя пушками для защиты твоих берегов, а также лекарства для больных. Во главе отряда становишь ты или твой доверенный старшина. Приказы отдаются через переводчика. Если согласен — присылай воинов. Ружья получишь по прибытии. Генерал-майор Завойко».

Адъютант запечатал письмо сургучом. Я взял его, повертел в руках.

— Тынэ выезжает сегодня?

— Сегодня. Собак ему дадим, провиант. И твоего Фёдора в придачу, для охраны.

— Фёдор тяжеловат для нарт, — усмехнулся я.

— Зато его коряки уважают. Такой здоровый, и не боится ехать один в тундру.

Тынэ и Фёдор уехали. Собаки рванули так, что снег взметнулся до неба. Я стоял на пригорке, смотрел им вслед.

— Уехали? — спросил Гришка, подходя сзади.

— Уехали.

— Долго ждать?

— Неделю.

— А если Чавчу откажется?

Я повернулся к Гришке. В сумерках его лицо казалось вырезанным из камня. Чавчу казался мне надёжным союзником, но всё же, что-то не давало мне покоя. Какая-то маленькая деталь, которая все время ускользала от меня.

— Ладно, пустое, — махнул рукой казак. — Нас там штабс-капитан ждёт.

И словно мало проблем с англо-французским флотом, меня снова втягивали в какое-то расследование. Я молился, чтобы обошлось без чертовщины, но почему-то был уверен, что мои молитвы в этот раз не будут услышаны.