Штабс-капитан жил на отшибе, на бывшем складе, который сам привёл в порядок. Жилище его было больше моей землянки, но убожеством не уступало: глинобитные стены. На столе стоял свечной огарок да лежали карта полуострова и несколько книг на немецком и французском.

Гришка стряхнул снег с шапки, оглядел комнату и хмыкнул:

— У вас тут, ваше благородие, как в каземате.

— Ага, — усмехнулся я. — Сырость, холод, книг много. От книг одни мигрени.

— У тебя от книг мигрени, Жданов, а у меня от тебя, — беззлобно ответил штабс-капитан, не поднимая головы. — Шучу. Спасибо, что сразу пришли. Дело серьёзное.

Он сидел за столом и что-то писал, макая перо в походную чернильницу. Мы с Гришей переглянулись.

— Садитесь. Чайник на печи, кружки вон там.

Я налил нам троим крепкого чаю, уселся на лавку. Барс, увязавшийся за мной, сразу лёг у печи, прижался мордой к тёплым кирпичам и блаженно зажмурился.

— Зачем вы здесь, ваше благородие? — спросил я.

Штабс-капитан отложил перо, задумчиво посмотрел на огонь, потом перевёл взгляд на нас.

— Ищу одного человека. В последний раз его видели в Охотске, а оттуда путь только на Камчатку. Дорога одна. Значит, он здесь. Или был здесь.

— Беглый каторжник? — спросил я.

— Хуже, — штабс-капитан отхлебнул из своей кружки, поморщился. — Образованный. Из дворян. Умеет говорить красиво. Имел в Петербурге свой кружок, «Общество духовного единения» или что-то в этом роде. Мода нынче такая, на потустороннее. Баронессы скучают, офицеры деньги проматывают, а умные жулики на этом наживаются.

— Какой-нибудь граф Калиостро? — усмехнулся Гришка.

— Я скучал по Гордееву, — расплылся в улыбке Алексей Алексеевич. — Извини, в этот раз без журналов приехал.

Когда мы прощались со штабс-капитаном в Чите, будто бы в другой жизни, он подарил Гришке номер «Современника». Я тоже улыбнулся от этих воспоминаний. Штабс-капитан тем временем тряхнул головой, возвращая себе рабочий настрой.

— В общем, да, такой же шарлатан. Называл себя «великим магом Востока». А в полицейских бумагах он титулярный советник в отставке Пётр Иванович Семирадский. В молодости служил в Петербурге, увлекался химией, потом спиритизмом, потом окончательно из разума выжил. Или делает вид.

Я пододвинулся ближе. Барс заворочался во сне, задергал лапой. Наверное, медведя во сне гонял.

— И что он сделал?

— О, наш великий маг Востока успел нашкодить, — штабс-капитан понизил голос. — Как я и сказал, сперва организовал кружок «Эзотерическое общество» на Мойке. Собирал дам, показывал фокусы разные. Столы вертел, вызывал духов, предсказывал будущее. Деньги брал немалые. Но этого ему показалось мало. Он нашёл богатую вдову, Елизавету Андреевну Потапенко. Её муж, полковник, погиб на Кавказе. Осталась дурочка одна, с деньгами и без детей. Скучала, верила во всё необычное.

— И он её обобрал? — спросил Гришка.

— Если бы всё было так просто, меня бы по его следу не послали. Он убедил Елизавету Андреевну в том, что она реинкарнация египетской царицы, а он её жрец. Что она должна умереть, чтобы воссоединиться на полях Иару с мужем. И дал ей яд. Она выпила. Он забрал все драгоценности и попытался бежать.

— Полях Иару? — переспросил я.

— Что-то вроде Рая у египтян, — неожиданно объяснил Гришка.

— Да ты то это откуда знаешь⁈ — удивился я. Гордеев с довольной улыбкой развёл руками, а Алексей Алексеевич в голос рассмеялся.

— Я определённо по вам скучал, господа казаки.

Я вздохнул и потер пальцами виски.

— Ладно. Давайте к делу. И что, его поймали?

— Почти. В Москве, на вокзале, когда покупал билет до Варшавы. Деньги были при нём, вещи тоже. А в кармане флакончик с тем же ядом. Вот только на допрос приехал проводник поезда, уверенный в том, что его душа в кармане у великого мага. И что он обратится в волка, если сдаст его.

— Но вы ж его раскололи? — скорее предположил, чем спросил Гришка.

— Почти, — повторил Алексей Алексеевич. — Этот дурачок начал выть по звериному. Отправили в лечебницу.

— Самовнушение страшная вещь, — кивнул я. Гришка всё равно перекрестился. — И вы думаете, он здесь? На Камчатке?

— Есть сведения, что он уехал в Сибирь, потом в Охотск. А дальше только море. Но зимой море замёрзло, а пароходов нет. Значит, он либо в Петропавловске, либо в каком-нибудь стойбище, либо замёрз в тундре.

— Вам нужно знать точно, жив ли он, — понял я.

Штабс-капитан посмотрел на меня в упор.

— Если он жив, он где-то рядом. И он найдёт, чем заняться. Умеет втираться в доверие. Умеет играть на страхе. А на Камчатке сейчас много напуганных людей. Война, болезни, голод. Он может стать шаманом, целителем, пророком. И тогда мы получим не просто беглого авантюриста, а настоящего смутьяна, который тут совсем не ко двору. Сами понимаете, сколько проблем от такого в военное время.

— И вы хотите, чтобы мы его нашли? — спросил Гришка.

— Я хочу, чтобы вы узнали, не появлялся ли он у местных. У ительменов, у коряков. Белый человек, который выдает себя за шамана, который «колдует» и просит подношения. Ты, Жданов, для них свой. Ты с ними и воевал уже плечом к плечу, и ел с одного стола.

— Обычно с одного костра, — улыбнулся я.

— А если он у коряков? — спросил Гришка.

— Тогда надо съездить. Посмотреть. Без стрельбы, если получится. Я хочу взять его живым.

— А если он и впрямь маг? — усмехнулся Гришка. — Напустит порчу, заставит собак выть, барабаны бить. Мы ж такого насмотрелись уже…

— И всякий раз это были люди, — не слишком уверенно ответил я. Конечно, удаган и Хэнгэки и впрямь умели заглядывать в душу. Но я думаю, они просто были куда прозорливее, чем простые люди.

— Не бойся, Гордеев, — штабс-капитан налил себе ещё чаю. — Я в Петербурге таких «магов» перевидал. Все они или жулики, или душевнобольные. В худшем случае, и то, и другое сразу. Никакой магии нет. Есть ловкость рук, есть подслушанные разговоры, есть химические опыты. И главное человеческая глупость, которая всегда готова поверить в чудо, лишь бы человеку самому не пришлось за свои поступки отвечать.

Мы вышли от штабс-капитана затемно. Барс, успевший отогреться у печи, бодро трусил впереди, изредка оглядываясь, не отстаём ли.

— И как мы будем искать этого мага? — спросил Гришка, закутываясь в тулуп. — Спросим у каждого ительмена: «Не видали ли вы белого человека, который притворяется шаманом?»

— Примерно так, — ответил я. — Тынэ и Кынэ наши люди. Если кто и знает, что творится в стойбищах, то они.

Барс чихнул, будто соглашаясь.

Стойбище ительменов встретило нас лаем собак и запахом дыма. Увидев Барса, псы словно взбесились. Завыли, залаяли, бросились на верёвках. Барс даже ухом не повёл. Он спокойно прошёл мимо, пока я вел его к знакомой яранге Тынэ.

— Зверь твой, Жданов, когда-нибудь переполошит всё стойбище, — сказал Гришка.

— Да они привыкнут, — рассмеялся я.

У входа в ярангу сидел на корточках молодой ительмен, которого я не узнал. Он строгал ножом деревяшку, и при нашем приближении поднял голову.

— Тынэ внутри, — парень кивнул на вход, откинул полог. — Заходи.

Тынэ сидел у дальней стены, поджав ноги, и плел сеть из жил. Увидев нас, он отложил работу и кивнул.

— Здравствуй, казак. И ты, Гордеев, здравствуй. Садитесь.

Старый Шарах, как всегда, сидел в углу на почётном месте, на ворохе собольих шкур. Он курил трубку с длинным чубуком и, казалось, дремал.

Мы с Гришкой сели на шкуры, поджав ноги по-местному. Барс, не спрашивая разрешения, улёгся прямо у очага, положив голову на лапы. От него тут же пошёл пар.

— Я сперва не поверил, что ты такого зверя с собой водишь, — улыбнулся Тынэ.

— Он ручной. А где твой братец?

— С собаками, — улыбнулся ительмен. — Но я ему передам, что ты заходил.

— Возможно, мы попросим его с нами пойти, как проводника, — признался я.

Старший брат кивнул.

— Угощайтесь, — Тынэ подвинул к нам деревянное блюдо с вяленой рыбой. — Только не торопитесь. Еда любит, когда её не гонят.

Я взял кусок рыбы и откусил. Гришка последовал моему примеру. Пока мы ели, я всё разглядывал ительмена. Казалось, что Тынэ сильно возмужал с нашей прошлой встречи. Неужели всего одно приключение так сильно закалило юношу? Теперь он казался настоящим хозяином в этом доме. А Шарах, с которым мы раньше вели дела, тихо сидел и поглядывал на него.

Казалось, что старик готовит себе смену и сейчас наблюдает за тем, как Тынэ будет вести дела.

— По делу пришли? — спросил Тынэ.

— По делу, — ответил я. — Ищем одного белого человека. Опасного.

— Все белые люди опасны, — усмехнулся Тынэ.

— Этот куда хуже, его оружие не пули, а ложь. Он притворяется шаманом. Говорит, что умеет лечить, что видит духов, что может становиться невидимым. Он уже убил одну женщину в Петербурге.

Шарах, до этого сидевший неподвижно, шевельнулся. Трубка замерла в его руке. Тынэ переглянулся со стариком, потом медленно спросил:

— Зачем такому человеку приходить к нам? У нас нет денег. Только рыба и шкуры.

— Ему нужна еда, тепло и люди, которые будут его слушаться. Он умеет внушать страх и уважение. Там, где люди голодны и напуганы, он чувствует себя как рыба в воде.

Тынэ помолчал, потом кивнул.

— Такой человек приходил. До Большой Воды, когда начались сильные морозы.

Я почувствовал, как внутри всё сжалось.

— Рассказывай.

— Он пришёл с юга, один и без собак. Я тогда был у реки, проверял сети. Увидел, что идёт белый человек, весь в снегу, шатается. Я подумал, замёрзнет. Привёл его в стойбище, дал горячей похлёбки, уложил у огня.

— Как он выглядел?

— Невысокий, худой, бородка жидкая, глаза быстрые. Одежда хорошая, плотная, но рваная. Он видно, долго шёл. Всё время оглядывался, будто боялся погони. Мы подумали, что беглый каторжник. Но говорил он красиво, как ваш священник. И на каторжника не похож, руки белые.

— Что он говорил?

— Сначала благодарил. Потом, как ты и сказал, начал убеждать, что он лекарь. Что умеет лечить любые болезни, если духи позволят. Наши женщины обрадовались, у старухи Ульче дёсны кровоточили. Он дал ей какой-то порошок и сказал, чтобы растворила в воде и выпила. Она послушалась. Три дня спала, а на четвёртый и впрямь дёсна прошли.

— Что за порошок?

— Не знаю. Белый, сладковатый. Я потом нашёл остатки в яранге, понюхал и у меня голова закружилась. Шарах сказал, что это отрава. Что белый человек не лекарь, а убийца. Старухе Ульче просто повезло.

Я посмотрел на Шараха. Старик сидел с закрытыми глазами, но его губы шевелились, будто он что-то шептал про себя.

— А что ещё он показывал? — спросил я. — Кроме порошка?

Тынэ усмехнулся, покачал головой.

— Много чего. Умел зажигать огонь без спичек. Дул на трут, и трут вспыхивал. Я сам видел. Умел угадывать имена. Просто подходил к человеку и называл его. Умел исчезать из яранги. Закроешь глаза, откроешь, а его нет. Потом входил снаружи, говорил, что летал к духам.

— И вы верили?

— Женщины верили. Старики нет. Шарах сказал: «Это обман. Я видел, как он прятал спички в рукав. Я видел, как он перед входом расспрашивал детей, как кого зовут».

— И что вы сделали?

— Ничего. Он ушёл сам. Сказал, что мы дикари, что не понимаем его великой силы. Забрал с собой сушёной рыбы, нерпичьего жира и две собольи шкуры. Ушёл на север, к корякам.

— Когда это было?

— За месяц до Большой Воды.

То есть до землетрясения и той волны, что смыла полгорода. Я посмотрел на Гришку. Тот сидел мрачный и теребил ус.

— Значит, он жив, — сказал я. — И он у коряков.

— Или уже нет, — пожал плечами Тынэ. — Коряки народ суровый. Если он там кого-то отравит, его могут и убить. Или скормить собакам.

— Собаки не едят своих, — усмехнулся Гришка. — А это парень тот ещё пёс.

Я помолчал, собираясь с мыслями.

В голове крутилась карта полуострова. Стойбище коряков Чавчу, на севере, днях в трёх-четырёх пути на собаках. Если Семирадский ушёл туда ещё до цунами, он мог затеряться среди кочевников. Или примкнуть к одному из родов. Или умереть от холода.

— Тынэ, ты можешь послать со мной брата? — спросил я. — Он знает дорогу, знает язык. А я буду говорить с Чавчу.

— Чавчу, умный вождь, — Тынэ покачал головой. — Он не поверит белому шаману. Он сам колдунов не любит. Тебе надо искать среди малых родов.

Шарах вдруг открыл глаза и что-то быстро заговорил на ительменском. Тынэ слушал, кивал, потом перевёл:

— Старейшина говорит: «Если белый шаман жив, он не у коряков. Он ушёл дальше. В горы. Там, где никто не живёт. Он прячется».

— Зачем ему прятаться в горах?

— Я говорю, казак, коряки куда суровее нас. Если он пытался их обмануть, смерти ему не избежать. В горах есть старые пещеры, где раньше жили люди. Там тепло, есть вода. Можно спрятаться на всю зиму.

Я повернулся к Гришке.

— Надо рассказать штабс-капитану. И ехать в горы.

— В какие горы? — спросил Гришка. — Тут гор на тысячи вёрст. Мы его до лета искать будем.

— А у нас нет выбора, — ответил я. — Если он сбежит к англичанам весной, будет поздно. Он знает про Петропавловск всё. Про наших людей, про слабые места. Он может стать проводником у врага.

Гришка вздохнул, почесал затылок.

— Ладно. Но без Умки не езжай. Она тебя убьёт, если ты опять пропадёшь на месяц.

— Я сам боюсь ей сказать, — усмехнулся я.

В этот момент, в ярангу вошёл и младший брат. Сердечно поприветствовав нас, он уселся у огня. Мне пришлось коротко пересказать весь разговор ительмену. Дослушав до конца, Кынэ и сам вызвался быть проводником.

— Я знаю те горы, — сказал он. — Там, за сопками, есть старая охотничья тропа. Ею летом ходят, а зимой редко. Но на собаках можно пройти, если повезёт.

— А если не повезёт?

— Тогда замёрзнем. Или свалимся в пропасть. Или лавина накроет.

— Оптимист ты, Кынэ, — буркнул Гришка.

— Я такого слова не знаю, — ответил ительмен. — Но я умею смотреть под ноги.

Шарах снова заговорил, на этот раз медленно и торжественно. Тынэ выслушал, потом перевёл:

— Старейшина говорит: «Возьмите с собой собачью упряжку, три дня еды и молитву. Если духи захотят, чтобы вы нашли белого шамана, вы найдёте. Если не захотят, вы найдёте только его тело. Но не возвращайтесь с пустыми руками — привезите мне его бороду. Я повешу её на бубен, чтобы все знали: белые колдуны не сильнее чёрных воронов».

Я улыбнулся.

— Передай старейшине: я привезу ему не только бороду, но и самого шамана. Если, конечно, он не обратится в волка, — пошутил я.

— В этом случае, я убью волка, — пожал плечами Гришка. — У меня ружьё на все случаи заряжено.

Дома меня ждала Умка. Она сидела у печи, штопала мою рубаху. Увидев моё лицо, отложила иголку.

— Опять война? — спросила она спокойно.

— Да лучше бы война. Штабс-капитан отправил меня искать одного столичного негодяя.

У меня уже язык отсох пересказывать всем одну и ту же историю, но выбора не было. Умка помолчала, потом сказала:

— Возьми меня с собой.

— Как раз хотел тебя попросить остаться дома. Не хочу я тебя опасности подвергать.

— Когда ты перестанешь меня беречь, железный человек? — она усмехнулась. — Я перешла всю Сибирь. Я проваливалась под лёд. Я спала в снегу.

— Здесь горы. И мороз под сорок.

— И что? Я анкальын. Мы живём там, где другие умирают.

Я вздохнул, сел рядом.

— Умка, дело не в том, что ты слабая. Дело в том, что я не хочу тебя терять. А в горах всякое бывает.

— Тогда не теряй, — она взяла меня за руку. — И не уходи один. Вместе мы сильнее.

— Обезьяны. Вместе. Сила… — улыбнулся я.

— Что? Какие ещё…

— А Барса? — перебил я анкальын. Всё равно старый фильм был лучше. Хотя, я и понадеялся втайне, что «первая душа» Умки вспомнит о том, как водили дочку в кино ещё, в прошлой жизни.

— Барс сам пойдёт, — она улыбнулась. — Я… помню эти слова про обезьян.

Я не удержался, рассмеялся.

— Что помнишь?

— Что у нас дочь будет, — уверенно сказала Умка. — И мы её поведем на зверей смотреть. Ей понравится, а мы уснём.

— Значит у нас дочь будет, — я приобнял Умку. — Когда война закончится?

Девушка смутилась, отвернулась.

— Если с собой нет возьмешь, то не будет, — буркнула она.

— Ладно. Уговорила. Едем вместе.

— И не забудь взять побольше сухарей, — добавила она, возвращаясь к шитью. — И вообще припасов запаси, соскучилась я по твоей кухне, железный человек.

На следующий день мы начали готовиться к выходу в горы.

Гришка проверял упряжь, Кынэ собирал припасы, штабс-капитан изучал карты и делал пометки. Умка упаковывала мешки. Сухари, вяленая рыба, нерпичий жир, несколько горстей сушёной черемши и кореньев. Я чистил ружья и проверял, не отсырел ли порох.

Барс сидел в углу и смотрел на суету с ленивым превосходством. Он знал: куда бы мы ни пошли, он пойдёт с нами.

— Выступаем завтра утром, — объявил штабс-капитан, когда мы собрались у него на складе. — Если Семирадский в горах, мы его возьмём.

— А если он уже мёртв? — спросил Гришка.

— Тогда поставим крест и вернёмся, — пожал плечами штабс-капитан. — Я верю в упорство, господа казаки. А удача, это когда упорство встречает возможность. А возможность мы создадим сами.

Он поднял кружку с чаем.

— За поиск. Чтобы он не затянулся.

— И чтобы мороз не убил, — сказал я.

— И чтобы шаман нас не заколдовал, — усмехнулся Гришка.

— И чтобы Барс не съел всех собак, — сказала Умка.

Барс, услышав своё имя, приподнял голову, чихнул и снова уронил её на лапы.