Мы сидели в просторной, пропахшей дымой и застарелым нерпичьим жиром, яранге Чавчу. Жирник отбрасывал на изогнутые жерди каркаса рваные, пляшущие тени. Мы перебирали оружие, пили обжигающий чай и в мрачном молчании ждали рассвета. Британцы не спешили. Может быть, берегли силы после стычки на берегу, а может, стягивали с парохода подкрепление, готовясь ударить наверняка.

На исходе долгой северной ночи полог яранги откинулся, выпуская клубы морозного пара. Разведчики вернулись и принесли новости: карательный отряд вышел из бухты и двинулся прямиком к нашему стойбищу. Британцы идут открыто и нагло, не пытаясь скрываться в тундре. Чувствуют за собой силу Империи.

— Сколько их? — Чавчу даже не поднял глаз от точильного камня, о который с мерным свистом правил длинный стальной нож. Один из множества его боевых трофеев, добытых у белых людей.

— Сотня, — тяжело дыша, ответил незнакомый мне юноша. Его лицо покраснело от мороза и бега. — Может, больше. Все в синем сукне, ружья при них длинные, прям как наши. Идут на лыжах, умело для белых. И быстро!

— Быстро, это хорошо, — хищно усмехнулся Чавчу, убирая нож за пояс. — Быстрые смотрят только вперёд. Быстрые не смотрят под ноги.

Тойон развернул на коленях карту, вычерченную сажей и охрой на выскобленной оленьей шкуре, и ткнул пальцем в извилистую линию, зажатую между двумя сопками.

— Вот здесь. Они пойдут через эту расщелину. Другой дороги сквозь кряж для такого большого отряда просто нет.

— Классическое бутылочное горлышко. Засада? — сухо уточнил Алексей Алексеевич.

— Засада, — твёрдо кивнул тойон. — Там узко. Они не смогут развернуть свой красивый европейский строй. А мы сможем взять их в клещи.

— Сколько у нас сейчас людей под рукой? — спросил я, застёгивая пуговицы на тёплой кухлянке.

— Восемьдесят копий и ружей. И вы двое.

— Восемьдесят? — я удивлённо вскинул брови. — Ты же говорил, твои лучшие воины разосланы охранять дальние стойбища.

— Так и есть, — спокойно ответил Чавчу, поднимаясь на ноги. — Семь родов — это не только моя личная дружина. Как только заговорили ружья на берегу, я послал гонцов по насту. К полуночи подошли люди с северных пастбищ, подтянулись с восточных стоянок. Те, кто мог бросить стада и прийти. Остальные там. — Он махнул рукой в сторону тёмной, бескрайней тундры. — Женщины, дети, старики. Олени. Если мы пропустим британцев через скалы, они вырежут стойбище. Нам нечего будет защищать и некуда возвращаться.

— Около восьмидесяти охотников против сотни тренированных регулярных войск, — задумчиво протянул Алексей Алексеевич, потирая подбородок.

— Мои люди воины, — поправил его тойон.

— Значит, шансы есть, — невозмутимо ответил штабс-капитан.

— Шансы, — фыркнул Чавчу, накидывая на плечи тяжёлый панцирь из костяных пластин. — Белый человек вечно считает шансы. Мы их не считаем. Мы делаем то, что должны.

Он перевёл тяжёлый, немигающий взгляд на меня.

— Ты говорил, казак, что мы должны объединиться против носатых. Говорил правильные слова. Теперь пойдём и покажем духам этих скал, на что мы способны.

Я молча кивнул в ответ. Спорить перед боем — плохая примета.

Мы вышли задолго до рассвета.

Ездовые собаки бежали бесшумно, словно серые призраки, а нарты мягко, с еле слышным шелестом скользили по твёрдому утреннему насту. Я сидел на головных санях рядом с Чавчу, намертво сжимая в руках трофейное британское ружьё.

Алексей Алексеевич ехал на вторых санях, с ним четверо молодых корякских воинов с гарпунами и такими же британскими ружьями. Старший из них, сутулый, жилистый мужик с лицом, глухо изрезанным оспой, всю дорогу хранил гробовое молчание и только изредка, короткими рывками поправлял ремни на упряжке.

— Он боится? — негромко спросил я у Чавчу, перекрывая свист ветра.

— Он воин, — не оборачиваясь, ответил тойон. — Воинам не чужд страх. Но они умеют завязывать его в узел где-то в животе. Сегодня он убьёт, или убьют его.

К расщелине мы добрались к полудню, когда блёклое зимнее солнце едва выбралось из-за острых пиков. Место было создано самой природой для убийства. Глубокий, извилистый проход между чёрными базальтовыми скалами, наполовину занесённый слежавшимся снегом. Сверху угрожающе нависали каменные козырьки, с боков круто забирали вверх склоны, густо заросшие узловатым, непроходимым кедровым стлаником. В самом узком месте проход сужался так, что вряд ли разъехались бы двое нарт.

— Упряжки останутся здесь, — скомандовал Чавчу, указывая на глубокую ложбину далеко за скалами, чтобы лай не выдал нас. — Воины займут позиции на склонах и будут ждать моего сигнала.

— Какого сигнала? — деловито осведомился Алексей Алексеевич.

— Когда половина их колонны войдёт в расщелину, я свистну в костяной манок, — объяснил Чавчу. — Мы не стреляем первыми. Бережём порох. Сначала пусть полетят камни с козырьков. Сломаем им кости и строй. Только потом, когда они испугаются, начнем стрелять. Больше нам носатые пули не подарят.

— А если они пустят вперёд дозоры и не пойдут всем скопом?

— Пойдут, — оскалился Чавчу. — Они же белые господа. Они уверены, что мы прячемся по юртам и дрожим.

Мы рассредоточились, растекаясь по склонам, словно тающий снег. Я залёг за массивным, обледенелым валуном на левом скате. Рядом со мной, почти слившись сукном кухлянок с грязным снегом, устроились двое коряков с заряженными ружьями. Справа и чуть выше позицию занял штабс-капитан. Он сбросил рукавицы, разложил перед собой запасную обойму к револьверу и проверил затвор неизвестно откуда взятого кавалерийского карабина.

Я готов был покляться, что у Алексей Алексеевича его не было ещё утром!

— Спокойно, Жданов, — долетел до меня его приглушённый баритон. — Выдыхай. Как в старые добрые времена на Амуре.

— В старые добрые времена у нас за спиной бревенчатый острог стоял, — мрачно буркнул я, пристраивая приклад к плечу.

— Зато теперь у тебя британское нарезное ружьё. Не гневи Бога.

Мы замолчали. Северный ветер бил прямо в лицо, чуть ли вышибая слёзы. Мороз пробирался под слои оленьих шкур. Снег предательски скрипел, когда на противоположном склоне коряки бесшумно перекатывали к краям обрывов тяжёлые валуны. Сердце колотилось о рёбра, отсчитывая минуты, но я заставил себя дышать глубоко и размеренно.

Ждали невыносимо долго. Солнце, пройдя зенит, начало припекать, и от снега потянуло промозглым, влажным холодом, который проникал в самые кости. Я уже начал всерьёз опасаться, что британцы свернули к побережью, когда внизу, в каменной трубе расщелины, вдруг раздался скрип деревянных лыж и чужая, резкая английская речь.

— Кутх сегодня нами будет гордиться, — едва слышно прошептал коряк рядом со мной, взводя курок с сухим щелчком.

Я приник к медному прицелу.

Первыми в ущелье втянулись лыжники передового дозора. Это была пара десятков крепких парней в щегольских синих мундирах, перекрещённых белыми ремнями амуниции. Длинные ружья болтались за спинами. Они шли плотной, самоуверенной группой, прокладывая широкую лыжню. Следом, растянувшись серо-синей змеёй, втягивалась основная колонна. Всего я насчитал около сотни штыков. Впереди колонны, грациозно скользя на лёгких норвежских лыжах, шёл офицер. Молодой, с тонкими чёрными усиками и в дорогой серой шинели, небрежно накинутой поверх мундира.

— Господи Иисусе, — выдохнул я сквозь зубы, оценивая их дисциплину. — Как же мы эту махину переварим?

Когда середина колонны поравнялась с нашим валуном, над расщелиной взвился резкий, пронзительный свист костяного манка.

И в ту же секунду скалы ожили.

С нависающих карнизов вниз обрушилась рукотворная лавина. Валуны величиной с бычью голову, которые воины удерживали рычагами, с грохотом ухнули в пропасть. Они неслись вниз, страшными прыжками отскакивая от уступов, набирая убийственную скорость.

Первый же камень с влажным хрустом врезался прямо в строй лыжников. Офицер с чёрными усиками даже не успел вскрикнуть. Огромный булыжник смял его и ещё пару шедших рядом с ним британцев, словно бумажные стаканчики.

Внизу мгновенно вспыхнул ад. Крики, хруст ломающихся костей и треск расщепляемых лыж заполнили горло расщелины. Британцы, зажатые между скалами, запаниковали. Выжившие срывали с плеч ружья и палили вверх, ослеплённые каменной крошкой и снегом, совершенно не видя врага. Свинцовые пули злобно щёлкали по скалам вокруг нас, высекая фонтаны каменных брызг. Одна из них с мерзким жужжанием впилась в валун в вершке от моего виска.

— Стреляйте! — закричал Чавчу по-своему, но мы со штабс-капитаном поняли его и без перевода.

Засада ударила с двух сторон. Восемьдесят корякских ружей рявкнули одновременно, как если бы стреляли профессиональные и вымуштрованные европейские солдаты. Сизый пороховой дым мгновенно заволок расщелину.

Первый залп скосил с десяток морпехов, которые пытались вырваться из ущелья и развернуться в жидкую цепь. Синие мундиры падали на окровавленный снег.

Я поймал в прицел грузного сержанта, который, сорвав голос, лихорадочно проталкивал пулю шомполом и пытался собрать вокруг себя оглушённых людей. Тяжёлая британская пуля пробила грудь толстячка. Сержант крутнулся волчком и тяжело осел на камни.

Справа от меня, словно швейная машинка, застрочил револьвер Алексея Алексеевича. Три выстрела в три секунды. Трое британских стрелков, пытавшихся взять нас на мушку, повалились друг на друга. У штабс-капитана рука не дрожала.

— Целься в командиров, раз такой меткий! — ревел Чавчу сквозь грохот боя, явно обращаясь к штабс-капитану.

Коряки перезаряжались с поразительной скоростью. Их загрубевшие, лишённые чувствительности к холоду пальцы работали как часы. Второй залп ударил в ту часть колонны, где растерянно метались уцелевшие сержанты. Ещё несколько мундиров легли в снег.

Но британцы были элитой. Оправившись от первого шока, они попытались ощетиниться штыками и рассыпаться вдоль скал, ища укрытия. Они сбивались в кучи, мешали друг другу длинными ружьями, но их ответный огонь становился всё плотнее. Воздух гудел от летящего свинца. Каменные осколки, выбитые пулями, секли лицо в кровь. Я пригнулся, лихорадочно соскребая снег с затвора.

— Не палить в белый свет! — крикнул Алексей Алексеевич, перекрывая шум. — Цельтесь наверняка, патроны берегите!

Внизу, сквозь разрывы сизого дыма, я увидел, как десяток самых отчаянных матросов попытались прорваться вперёд, чтобы выйти из огневого мешка к открытому выходу из расщелины.

Чавчу, оценив угрозу, снова сунул в рот свой манок. Раздался резкий двойной свист.

С правого, самого крутого склона вниз с грохотом сорвалась заранее подрезанная масса снега и ледяных глыб. Небольшая, но невероятно плотная лавина рухнула прямо перед беглецами, наглухо забаррикадировав северный выход из ущелья многотонным завалом.

— Отрезаны! В мешке сидят! — кровожадно оскалился штабс-капитан, вгоняя новую обойму. — Ай да тойон, ай да сукин сын!

Британский офицер с окровавленной головой, чудом выбравшийся из-под завала, попытался перестроить остатки отряда в круговую оборону. Он размахивал длинноствольным револьвером Кольта, командуя построение «каре», но его приказ потонул в грохоте корякского залпа. Я поймал его широкую грудь в перекрестье прицела. Выдохнул, коротко помолился и выстрелил. Пуля ударила его чуть ниже ключицы. Офицер выронил револьвер, упал на колени и больше не поднялся.

Бойня длилась еще минут двадцать. Зажатые в каменной кишке, лишённые офицеров и возможности маневра, потерявшие больше половины убитыми и тяжело ранеными, остатки британского отряда сломались.

Побросав длинные лыжи, скидывая тяжёлые ранцы и ружья, чтобы не мешали бежать, около трёх десятков выживших солдат рванули назад, к южному выходу из расщелины, ведущему к бухте. Они карабкались по обледенелым валунам, поскальзывались на крови своих товарищей, в панике бросая раненых.

Кто-то из молодых коряков выскочил из-за камня, вскидывая гарпун.

— Стой! Не преследовать! — железным голосом скомандовал Чавчу, поднимая руку. — Пусть бегут. Пусть бегут и расскажут на своих больших кораблях, что их ждёт если снова сунутся.

Шум битвы стих, но в ушах всё ещё стоял звон.

Мы спустились на дно расщелины. Картина была жуткой. Идеально белый снег превратился в грязное, красно-чёрное месиво. Всюду валялись искорёженные английские ружья, разбитые лыжи и тела в синих мундирах. Кое-где стонали раненые. Я, стараясь не смотреть им в глаза, стянул шапку и перекрестился.

Чавчу стоял над телом первого убитого камнем офицера.

— Какие у нас потери, вождь? — спросил я, подходя ближе.

— Десять моих людей убиты, — глухо, без эмоций ответил тойон. — Пятнадцать пролили кровь. Пятерым совсем плохо, пули в груди. Духи сегодня сыты.

— При таком-то огне… Могло быть куда хуже, — вздохнул подошедший Алексей Алексеевич.

— Могло, — согласился Чавчу.

Он наклонился и вытащил из-за отворота шинели мёртвого британца плотный кожаный планшет. Открыл застёжку и развернул на ветру большой лист бумаги.

— Что там у них? — Штабс-капитан стоял чуть позади, а вот я заглянул через широкое плечо тойона.

— Карта, — процедил я, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок.

Это был подробнейший план полуострова. С невероятной точностью были размечены наши позиции, стоянки разных племён, отмечены глубины на подходах к порту из Авачинской губы.

— Кто-то хранит все яйца в одной корзине, — нахмурился я, постучав пальцем по карте. — Британцы готовятся к весеннему штурму Петропавловска. И теперь ищут пути обхода с суши, через тундру, раз уж с моря обломали зубы.

— Готовились, — кивнул Чавчу, сворачивая бесценную бумагу. — Мне даже обидно, что не по мою душу.

— Одно другому не мешает. Непокорных усмирить, заодно и местность разведать, — я устало покачал головой, закидывая тяжёлое ружьё на плечо. — У них в бухте стоит броненосный пароход. А в китайских портах к весне соберутся сотни солдат и фрегаты. Они придут снова, Чавчу. И тогда твои засады и сброшенные камни их не остановят.

Чавчу повернулся ко мне.

— Ты, казак, хочешь, чтобы я забрал своих лучших людей с пастбищ и отправил их в ваш деревянный город Петропавловск? Умирать там за ваши пушки?

— Я хочу, чтобы мы вместе защищали то, что стоит между нашими народами и рабством, — твёрдо ответил я, глядя ему прямо в глаза.

Тойон молчал долго. Ветер трепал полы его кухлянки. Затем он едва заметно кивнул.

— Слова твои имеют вес бревна. Хорошо. Я подумаю.

— У нас нет времени думать, — равнодушно отметил Алексей Алексеевич.

— Время есть всегда, белый человек, — отрезал тойон. — Вопрос лишь в том, на что ты готов его потратить.

Он сунул карту за пазуху и развернулся к своим воинам.

— Идём! Нужно собрать оружие англичан и положить наших братьев на нарты. Погребальные костры будут лизать луну.

В стойбище мы вернулись к вечеру. Собаки выбились из сил, люди молчали. Раненых перевязали, унесли в тёплые яранги. Дюжину убитых (двое умерло в дороге) уложили в ряд на свежих оленьих шкурах, лицом к востоку.

Я стоял у костра, растирал замёрзшие пальцы, когда ко мне подошёл Чавчу.

— Ты проводишь их? — спросил он. Явно имея в виду похороны. Я только молча кивнул. Тогда тойон повёл меня к месту погребения.

Тела уже обрядили. Покойников одели в лучшие кухлянки, мехом наружу, чтобы духи узнали своих. Лица закрыли капюшонами, чтобы мёртвые не смотрели на живых и не звали за собой. Рядом с каждым положили личные вещи: нож, трубку, кисет с табаком, маленькую фигурку духа-покровителя.

Вокруг суетились две старухи, которых называли «вороны». Лица их были вымазаны сажей, одежда была чёрной. Они обвязывали покойников по талии и выше локтей жгутами из сухой травы, что-то шептали, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Зачем трава? — спросил я у Чавчу.

— Чтобы душа не запуталась, — ответил тойон. — Трава это дорога. По ней она уйдёт в верхний мир.

Когда всё было готово, Чавчу подошёл к первому телу. Это был тот самый сутулый воин с лицом, изрезанным оспой, который всю дорогу молчал. Чавчу сел на грудь покойника верхом, лицом к лицу. Взял деревянную миску с толкушей и положил одну ложку себе в рот. Прожевал, потом переступил через тело правой ногой и отошёл.

— Прощай, брат, — сказал он по-своему, но я уже разбирал многие слова. Голос тойона был ровным и лишенным печали.

За ним подходили другие воины. Каждый садился на грудь, каждый отведал толкуши, каждый переступал через тело. Я сделал то же, когда подошла моя очередь. Тело было ещё тёплым, но я не испытывал брезгливости.

Старухи затянули заунывную песню. Я не понимал слов, но и так было ясно, что они провожают души. Песня поднималась и опускалась, как волны в океане.

Тела уложили на высокий костёр из кедрового стланика и сухих берёзовых веток. Женщины поднесли лучины. Пламя взметнулось вверх, разрывая серое небо.

Чавчу стоял у костра, не двигаясь, не отводя взгляда. Когда тот прогорел окончательно, женщины собрали пепел в берестяные туески. Чавчу взял один из них, подошёл ко мне.

— Это не твоя война, казак, — сказал он. — Но ты пришёл и провожал всех, как будто свой.

— Я здесь именно потому, тойон, что мы все свои, — ответил я.

Мы отошли от костра к яранге Чавчу. Тойон сел на шкуры, жестом велел садиться и мне.

— Ты отправишь со мной воинов? — спросил я.

— Отправлю, — ответил Чавчу. — Тридцать лучших стрелков. Они будут слушаться тебя, как меня.

— А что сам?

Чавчу помолчал, потом сказал:

— Я останусь.

— Почему?

Он подбросил в жирник щепотку сушёного мха, и пламя взметнулось, осветив его суровое, но всё ещё молодое лицо.

— Ты видел сегодня, как умирают мои люди, — сказал он. — Они умирают за свою землю, за свои стада, за своих детей. Если я уйду, кто будет защищать их семьи? Британцы сожгут стойбища, перебьют женщин, угонят оленей. А без народа я не вождь.

— Но если мы не объединимся, британцы перебьют всех.

— Знаю, — Чавчу кивнул. — Потому я и даю тебе воинов. Они будут сражаться рядом с твоими казаками. Они увидят, что мы не враги. А я буду здесь, готовить остальных.

— Ты веришь, что мы победим?

Чавчу усмехнулся.

— Я верю, что мы умрём, не попытавшись.

Он протянул руку, и я пожал её. Ладонь его была тёплой, сухой, сильной.

— Береги моих людей, казак, — сказал он. — Они лучшие охотники и умелые воины. Но в городе они будут как рыбы на льду. Не дай им пропасть зря.

— Не дам, — ответил я. — Спасибо.

— Не благодари, — он поднялся. — Иди. Утро будет ранним.

На следующее утро, когда низкое солнце едва озарило края сопок, мы рванули на юг.

Восемь доверху гружёных нарты, тридцать хмурых корякских воинов и мы, двое русских. Чавчу стоял у окраины своего стойбища, сложив на груди руки, и молча смотрел нам вслед. Я сидел на головных санях, но так и не обернулся. Я знал, что если увижу сомнение на его суровом лице, могу упасть духом.

— Держись, Жданов! Дорога будет дрянь! — весело прокричал сквозь свист ветра Алексей Алексеевич со своих нарт, но его слова тут же унесло в белую пустоту.

Первый день пути прошёл в бешеном, изматывающем темпе без единой остановки. Коряки не разговаривали, экономя дыхание, только изредка перекликаясь с вожаками упряжек гортанными выкриками. Я сидел, вцепившись окоченевшими пальцами в борта саней, зажав между колен трофейное ружье.

К вечеру мы встали на ночлег у подножия отвесной скалы, защищавшей нас от ветра. Наспех развели костёр из плавника, найденного на песчаной косе, сварили котёл пресной толкуши из юколы. Ели в гробовом молчании, глядя на пляшущий огонь. Я рухнул на брошенные поверх снега медвежьи шкуры, но долго не мог сомкнуть глаз.

На второй день камчатская природа решила проверить нас на прочность. Поднялась пурга.

Всё началось со странного, звенящего ветра. Сначала лёгкий и колючий, он игриво гнал снежную пыль по насту. Затем ударил первый порыв, протяжный и злобный. Небо исчезло. Снег пошёл не сверху вниз, а горизонтально, сплошной белой стеной, так плотно, словно кто-то прорвал над землёй колоссальный перьевой мешок.

Молодой каюр (как северные народы называли погонщиков), сидевший за моей спиной на головных санях, резко вскинул руку в толстой рукавице, и нарты со скрежетом остановились.

— Надо ждать! Дальше нельзя! — прокричал он, надрывая связки.