Штабс-капитан слез с саней и хлопнул меня по плечу, как старого знакомого. Я даже не знал, что сказать.

— Вы… как вы тут оказались, ваше благородие?

— «Тут», Жданов, это на Камчатке или в этом поселении? — он отряхнулся. — Если ты о последнем, то всё просто. Волновался за тебя.

— Я так понимаю, вы знакомы, — улыбнулся Чавчу. — Это хорошо. Я оставлю вас наедине до утра.

— Тебе тут так сильно доверяют, Жданов? — Алексей Алексеевич удивленно поднял бровь.

— Он заслужил хорошее обращение, — ответил тойон. — Но ради тебя я снова приставлю часового.

— Не смею возражать против такого гостеприимства, — сказал Алексей Алексеевич.

Мы прошли в выделенную для меня ярангу. Я уже давно обжился здесь, утеплился и даже соорудил жирник.

— Вы надолго? — спросил я, когда мы уселись на шкуры.

Часовой принёс нам по кружке с чаем и миске толкуши. Штабс-капитан спокойно и чинно принялся за еду. Я всё ждал от него ответа, но мой старый знакомый молчал до тех пор, пока не закончил с толкушей. Только принявшись за чай, он снова заговорил:

— Не знаю, — Алексей Алексеевич вытянул ноги. — Прибыл я на Камчатку неделю назад. С секретным поручением от генерал-губернатора Восточной Сибири. Деталей не спрашивай, не могу сказать.

— Ваши дела связаны с коряками?

— Нет. Я просто узнал, что ты здесь, — он усмехнулся. — Решил немного отложить свои дела. Ты, Жданов, имеешь привычку попадать в переделки.

— Не я один, — буркнул я.

— Знаю, — он помолчал, потом добавил: — Кстати, тебя в Петропавловске кое-кто ждёт. Достаточно безумный, чтобы совершить путешествие по льду, и достаточно нетерпеливый, чтобы не сидеть на месте.

У меня внутри всё похолодело.

— Не может быть.

— Может, — Алексей Алексеевич улыбнулся. — Меня с ней познакомил твой приятель Гордеев. Не удержался, чтобы не показать безумную чукчу. Правда, пришлось её уговаривать не ехать со мной сейчас.

Я закрыл глаза. Умка. Анкальын. Конечно, она не могла сидеть на месте. Конечно, она отправилась через всю Сибирь, через ледяные моря, чтобы найти меня. Истинная дочь «морского народа», путешествовавшего от Чукотки до Аляски и обратно.

— Она с ума сошла, — сказал я. — Её же могли убить.

— Я сказал то же самое, — ответил Алексей Алексеевич. — Она сказала, что её вел дух какой-то бабушки. Я подозреваю, Жданов, что чёртовой.

— Поверьте, вы так близко к правде, как только возможно.

После этого мы начали пересказывать друг друга наши приключения. Я рассказал обо всём, что случилось после Читы. Алексей Алексеевич о тех своих расследованиях в Петербурге (заносило его, впрочем, и в Пятигорск, и в Севастополь), о которых уже можно было знать общественности. Мы проговорили до самого утра, а потом улеглись спать на шкуры и продрыхли до самого вечера.

Нас разбудил Чавчу. Он был хмурым, усталым, но глаза его горели.

— Англичане, — сказал он, садясь к жирнику. — Они привезли ещё ружей. Но хотят, чтобы мы напали на русские поселения.

— И что ты ответил? — спросил я.

— Сказал, что подумаю, — он усмехнулся. — Они не любят, когда кто-то думает.

Он посмотрел на Алексея Алексеевича.

— Ты, белый человек, говоришь на их языке?

— Говорю, — ответил штабс-капитан.

— Значит, поедешь со мной. Нужно получить ружья. И поговорить с ними.

— Я тоже поеду, — сказал я.

Чавчу удивлённо поднял бровь.

— Зачем?

— Затем, что британцы не ваши друзья, — ответил я. — Они хотят, чтобы вы воевали за них. А если вы не будете воевать, они повернутся против вас. Я должен быть там.

— Какую пакость вы двое задумали? — спросил Чавчу, глядя на меня.

— Никакой, — ответил я. — Я просто хочу убедиться, что они вас не пристрелят только за то, что ты не ползаешь перед ними на брюхе.

Чавчу посмотрел на меня долго, потом кивнул.

— Хорошо. Едем завтра на рассвете.

К берегу наша пара саней, вместе с небольшим отрядом корякских воинов, добрались к полудню. Сырой колючий ветер дул с воды, пробирая до костей.

В бухте, на якоре, стоял корабль. Это был огромный, чёрный мастодонт, с высокой трубой, из которой валил дым.

— Вот и носатые — сказал я Чавчу.

— Из какого они порта? — задумался штабс-капитан. — Скорей бы наши уже с Японией договорились.

На берегу нас уже ждали. Человек десять британцев в синих мундирах, с ружьями, с начищенными пряжками. Среди них выделялся один. Высокий шатен, с бакенбардами и холодными глазами. Я уже худо-бедно научился распознавать британские чины и, кажется, шатен был капитаном.

Он увидел нас и что-то сказал своим. Солдаты подобрались, вскинули ружья.

— Кто это с тобой? — спросил капитан по-английски, глядя на Алексея Алексеевича.

Я вслушивался напряженно, чтобы разобрать каждое слово. Штабс-капитан говорил куда быстрее и увереннее, чем Терентьев и понимать его мне было даже сложнее.

— Я переводчик, — улыбнулся штабс-капитан.

— Раньше был другой, — капитан усмехнулся. — Толстый.

— Он закончился, — пожал плечами Алексей Алексеевич.

После этого штабс-капитан шагнул вперёд и заговорил с британцем. Я окончательно перестал разбирать слова, но видел, как меняется лицо британца. Сначала это было удивление, потом злость. Наконец я услышал уже привычные мне «бладихеллы».

— Как поговорили? — спросил Чавчу у штабс-капитана, когда тот вернулся.

— Я сказал, что ты приехал за оружием, — ответил Алексей Алексеевич. — А он сказал, что оружия не будет, пока ты не выполнишь обещанное.

— Какое ещё «обещанное»? — переспросил я.

— Налёт на Петропавловск, — невозмутимо ответил коряк.

Я повернулся к тойону.

— Ты обещал им напасть?

— Я обещал подумать, — ответил Чавчу. — Но они не понимают слова «подумать».

Капитан подошёл ближе, ткнул пальцем в грудь Чавчу.

— Ты получил от нас двадцать ружей. Ты получил патроны. Теперь ты должен сделать то, что обещал. Иначе мы найдём другого вождя, — почти синхронно переводил Алексей Алексеевич.

Чавчу не отступил.

— Другого вождя у коряков нет, — сказал он. — Я объединил семь родов. Без меня они разбегутся.

— Тогда убеди их, — капитан повысил голос. — Или мы убедим тебя.

Он что-то крикнул своим. Один из солдат поднял ружьё и выстрелил в воздух. Коряки, стоявшие позади, схватились за оружие, но Чавчу поднял руку.

— Не надо, — сказал он. — Они хотят, чтобы мы испугались.

Британец выдохнул что-то короткое и очень злое.

— Он говорит, что вы обязательно испугаетесь, — перевёл штабс-капитан.

— Нет, — ответил Чавчу.

Тогда британец повернулся к одному из корякских воинов, стоявшему ближе всех. Неуловимым движением он выхватил револьвер и выстрелил. Коряк вскрикнул, упал, схватившись за грудь. Кровь хлынула на снег. Я сжал кулаки от злости, но Чавчу остался невозмутим.

— Just to drive the point home, you pug-faced baboon — сказал капитан, глядя на Чавчу.

Алексей Алексеевич открыл было рот, чтобы перевести, но тойон качнул головой.

— Я его понял, — холодно произнёс Чавчу. — Скажи ему, что если он тронет ещё хоть одного моего человека, я скормлю его собакам.

— Дипломатия не самая твоя сильная сторона, да? — прошептал штабс-капитан.

— Скажи.

Алексей Алексеевич перевёл. Капитан рассмеялся, посмотрел на него. И направил револьвер на штабс-капитана.

— Got plenty of interpreters now, have you, you savage? — презрительно сказал британец.

Солдаты, выстроившиеся на берегу вскинули ружья. Коряки взялись за свои. Напряжение повисло в ледяном колючем воздухе. Штабс-капитан бросил короткий взгляд на Чавчу, тот едва заметно кивнул. Я понял, что сейчас начнётся бой.

— Got more than you've got revolvers, I'd say, — усмехнулся Алексей Алексеевич и молниеносным движением выхватил револьвер из рук британца.

Прогремел выстрел, и британский капитан, взмахнув руками, тяжело рухнул в утоптанный снег.

На долю секунды над промёрзшей бухтой повисла звенящая, невозможная тишина. А затем мир взорвался.

— Fire! — истошно завопил британский унтер-офицер с перекошенным лицом.

Десяток ружей рявкнули почти в унисон. Воздух распорол свинцовый свист.

Я рухнул на колени ещё до того, как прогремел залп, увлекая за собой застывшего Чавчу. Свинец с тупым, влажным хрустом впился в деревянные борта наших нарт. Один из ездовых псов отчаянно взвизгнул и закрутился на месте, заливая белый снег алой кровью.

Штабс-капитан не стал падать. Алексей Алексеевич скользнул в сторону с грацией хищника, вытянул руку с трофейным британским револьвером и хладнокровно, словно на дуэли в петербургском манеже, трижды нажал на спусковой крючок. Двое солдат в синих куртках повалились друг на друга, роняя дымящиеся ружья.

— Врассыпную! За сани! — гаркнул Чавчу по-своему, но я всё равно его понял.

Коряки не нуждались в моих приказах. Эти люди выживали в тундре веками, и линейная европейская тактика была им чужда. Воины Чавчу молниеносно брызнули в стороны, сливаясь со снежным рельефом. В ответ на ружейный огонь в сторону англичан раздались беспорядочные, но точные выстрелы.

Британцы на Камчатке совершили ту же ошибку, что они совершали по всему миру. Вооружили, попытались использовать, а потом настроили против себя хороших людей своей же жестокостью.

Я подхватил заряженное ружьё одного из убитых коряков. Поймал в перекрестье прицела унтер-офицера, который лихорадочно проталкивал пулю шомполом, пытаясь перестроить запаниковавших матросов. Выдохнул. Мягко потянул спуск. Отдача толкнула в плечо, и британец мешком осел на гальку, выронив ружьё.

— Bayonets! Fix bayonets! Charge! — завопил кто-то из оставшихся на ногах англичан.

Поняв, что перезарядиться на лютом морозе под убийственным огнём они не успеют, пятеро британцев примкнули длинные гранёные штыки и с рёвом бросились на нас, надеясь смять массу «дикарей» дисциплинированным строем.

Это была их последняя, роковая ошибка.

Чавчу, чьё лицо превратилось в бесстрастную каменную маску, сунул два пальца в рот и издал пронзительный, режущий уши свист.

Упряжки дрогнули. Корякские погонщики отпустили ремни, и три десятка огромных, полудиких камчатских ездовых собак, взбешённых запахом крови и пороха, с глухим рычанием рванулись навстречу атакующим.

Это было жуткое зрелище. Собаки, каждая весом с доброго волка, живой мохнатой волной захлестнули строй морпехов. Британцы кололи штыками, но псы рвали их за ноги, вцеплялись в синее сукно рукавов, сбивали с ног.

Строй рассыпался. Началась первобытная, грязная рукопашная рубка.

Я отбросил разряженное ружьё, подхватил чей-то тесак. Прямо на меня выскочил здоровенный матрос. Его штык чиркнул меня по касательной, распоров сукно на плече и обдав холодом. Я ушёл влево, перехватил горячий ствол его винтовки и с размаху, снизу вверх, всадил лезвие тесака ему под рёбра. Провернул клинок и с силой оттолкнул обмякшее тело.

Справа от меня Алексей Алексеевич работал обнажённой кавалерийской шашкой, которую он выхватил из-под своего полушубка. Я даже не удивился, что этот человек смог спрятать такое большое оружие от коряков.

Его клинок со звоном отбивал неуклюжие уколы штыков. Штабс-капитан двигался расчётливо, экономя силы, нанося короткие, смертоносные рубящие удары по шеям и ключицам британцев.

Корякские воины, одетые в толстые кухлянки из оленьих шкур, которые работали как надёжная броня от скользящих ударов, добивали упавших длинными костяными ножами.

— Back to the boat! Fall back! — истошно закричали со стороны берега.

Трое выживших британцев, бросив ружья и отбиваясь от собак прикладами, в панике попятились к ледяной воде, где на мелководье качался их десантный баркас. Вода кипела вокруг их сапог, смешиваясь с кровью.

— Уйдут! — крикнул я, бросаясь следом.

Штабс-капитан схватил меня за плечо с такой силой, что хрустнула ткань.

— Назад, Жданов! Ложись! — рявкнул он, увлекая меня за собой в снег.

Я не успел спросить «зачем».

Со стороны бухты, где возвышался чёрный силуэт парового мастодонта, полыхнула яркая оранжевая вспышка. Спустя мгновение над нашими головами с демоническим воем пронеслось корабельное ядро. Оно врезалось в прибрежную скалу метрах в тридцати за нашими спинами. Оглушительный взрыв швырнул в воздух тонны ледяной крошки, камней и мёрзлой земли, осыпав нас кусачим градом.

Артиллеристы на корабле, поняв, что их десант уничтожен, решили накрыть берег огнём.

— В укрытие! За скалы! Уводите собак! — закричал Чавчу на своём гортанном наречии.

Мы на четвереньках, задыхаясь от едкого порохового дыма, поползли прочь от береговой линии, вглубь спасительного рельефа тундры. Ещё два ядра с воем обрушились на пустой берег, взметая фонтаны солёной воды и кроша оставленные сани.

— Прямо как с теми пиратами под Читой, правда, Жданов? — весело прокричал Алексей Алексеевич.

— Не то, чтобы самое приятное воспоминание в моей жизни, ваше благородие!

Когда канонада стихла, мы сидели за массивным базальтовым валуном, тяжело переводя дух.

На берегу лежали растерзанные тела в синих мундирах. Баркас с тремя уцелевшими матросами, отчаянно работая вёслами, улепётывал к своему кораблю. Из коряков погибло четверо, ещё трое перевязывали раны. В основном это были те, кто пал после первого ружейного залпа.

Я вытер лезвие тесака о снег и положил его на тело убитого коряка, чувствуя, как адреналин медленно отпускает, оставляя тупую боль в поцарапанном плече.

Чавчу стоял на коленях над своим убитым воином. Его лицо было мрачнее грозовой тучи. Затем он поднялся, подошёл к штабс-капитану и молча протянул ему руку.

Алексей Алексеевич, вытирая кровь с клинка шашки, крепко пожал широкую ладонь тойону.

— Они не понимают слова «нет», вождь, — спокойно сказал штабс-капитан. — Я лишь ускорил их ответ.

— Ты быстро стреляешь, белый человек, — кивнул Чавчу, переводя взгляд на дымящий пароход в бухте. — Теперь эти люди на больших кораблях точно не мои друзья. Они придут мстить.

— Как пить дать придут, — согласился Алексей Алексеевич.

Я посмотрел на юг, в сторону заиндевевших горизонтов, отделявших меня от Петропавловска. Где-то там, сквозь мёрзлую тундру, пробиралась Умка. Невероятная, сумасшедшая чукча, ради которой я выжил в камчатской мясорубке. Мои губы сами собой растянулись в злую, упрямую усмешку.

В стойбище вернулись к вечеру. Собаки выбились из сил, люди молчали. Чавчу первым делом распорядился похоронить убитых. По-корякски, сжигая тела на большом костре. Раненых перевязали и уложили в тёплые яранги. Я сидел у костра, растирал замёрзшие пальцы, Алексей Алексеевич подсел рядом, протянул кружку с чаем.

— Ты как, Жданов?

— Сойдет, — ответил я. — А вы?

— Живой, — он усмехнулся. — Шашка не подвела. Старая, ещё с Кавказа.

— Как вы её так ловко спрятали?

— Жданов, если русскому штабс-капитану с особыми поручения будет надо, он вагон с солдатами спрячет. Было дело.

Мы помолчали. За нашими спинами корякские женщины выли над убитыми. Чавчу стоял у дальней яранги, смотрел на звёзды. Потом он подошел к нам и едва слышно сказал:

— В мою ярангу, русские. Разговор есть.

Мы не стали спорить и спокойно направились к жилищу тойона.

Жирник горел тускло, по стенам плясали тени. Старик-отец сидел в углу, перебирал амулеты. Кроме нас четверых, в яранге никого не было.

— Садитесь, — сказал тойон.

Мы сели на шкуры. Несмотря на то, что на разговор нас вызвал Чавчу, начал первым я:

— Чавчу, ты понимаешь, что будет дальше? Британцы не простят смерти своих солдат. Они вернутся.

— Я знаю, — ответил он. — Они придут с большим отрядом. Сожгут стойбище, перебьют людей.

— Что ты собираешься делать?

— Уходить в тундру. Там нас не найдут.

— Найдут, — сказал Алексей Алексеевич. — Британцы, что псы. Если побежал, будут гнаться за тобой хоть месяц.

Чавчу помолчал.

— Что ты предлагаешь, белый человек?

— Есть только один выход, — ответил штабс-капитан. — Объединиться. Нам, русским, и вам, корякам. Добро пожаловать в Петропавловск, ительмены и другие камчадалы уже помогали нам.

— И не только воевали, — добавил я. — Они укрепляли город. Готовились к обороне.

Чавчу усмехнулся.

— А что потом? Когда британцев прогоним? Русские начнут отбирать наши пастбища. Ительмены затаили обиду и сразу же вцепятся нам в глотку. Союз семи родов развалится.

— Ительмены не нападут, — сказал я.

— Почему ты так уверен, казак?

— Потому что мы их защищаем, как своих союзников. Если и вы пополните их число, то окажетесь под защитой Империи. И потом, если мы будем сражаться вместе, никто не посмеет тронуть ни коряков, ни ительменов, ни одно племя вообще.

Чавчу покачал головой.

— Ты наивен, Жданов. Племена всегда воевали друг с другом. Угоняли оленей, уводили женщин. Так было всегда.

— Было, — согласился я. — Но можно то по-другому! Объединиться вокруг русских. Жить в мире. Торговать. Вместе защищать землю от тех, кто приходит с океана.

— И ты в это веришь?

— Я за это проливаю кровь уже не первый год. В родном Забайкалье и потом на Амуре. Чтобы все жили в мире.

Чавчу повернулся к Алексею Алексеевичу.

— А ты, белый человек, веришь в то же, что и казак?

Штабс-капитан усмехнулся.

— Я верю в дисциплину и порядок. И я знаю, что если мы не объединимся сейчас, то весной британцы высадят десант в Петропавловске, сожгут город, а потом придут за вами. И никто не поможет ни вам, ни нам.

— Я не верю белым людям, — сказал Чавчу. — Они обманывают. Посмотри на носатых. Убил моего человека просто так, чтобы напугать нас.

— Британцы звери, — ответил я. — Не все белые такие.

— А ты, казак, не белый?

— Я русский, — сказал я. — И я держу слово.

Чавчу посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Я верю тебе, Жданов. Но не всем твоим людям. Тот толстяк, который познакомил нас с носатыми. Разве он держал слово, которое давал своим же людям? С чего бы вам держать слово, данное «дикарю»?

— Не стоит равнять всех русских по одному предателю, — вмешался Алексей Алексеевич.

— Вы все молитесь одному Богу, носите одинаковые мундиры, стреляете из одинаковых ружей. Для меня вы одинаковые.

— А ты молишься Кутху, как и ительмены. Но вы воюете, — усмехнулся я.

— Хорошо поймал, — тойон расплылся в холодной улыбке.

Потом Чавчу задумался. Я видел, как ходят желваки на его скулах, как сжимаются кулаки.

— Ладно. Я подумаю, — сказал он.

— У нас нет времени думать, — ответил я.

В этот момент полог яранги откинулся. Внутрь вбежал запыхавшийся пастух, один из тех молодых парней, что помогали мне пасти оленей. Лицо его было бледным, глаза расширены от страха. Он заговорил быстро и гортанно. Чавчу слушал, и лицо его каменело с каждым словом.

— Что он сказал? — спросил я.

— Носатые, — ответил Чавчу. — Они высадили большой десант с парохода. Идут в тундру и жгут стойбища малых родов.

— Сколько их?

Пастух ответил. Чавчу перевёл:

— Много. Сотня, может больше. Вооружены до зубов.

Я переглянулся с Алексеем Алексеевичем.

— Карательная экспедиция, — сказал штабс-капитан. — За смерть их солдат.

— Что теперь будем делать? — устало спросил я.

Чавчу встал.

— Готовиться к бою, — равнодушно ответил он. — Женщин и детей отправить подальше. Воинам заряжать ружья, готовить луки и собак.

Он с холодной усмешкой посмотрел на меня.

— Ты хотел, чтобы мы объединились, казак. Теперь у нас есть общий враг.

— Я надеюсь, это убедит тебя отправить своих людей в Петропавловск, когда мы перебьём британцев, — ответил я. — Но, знаешь, мне бы не помешало оружие.