Я сидел на льду, привалившись спиной к саням, и смотрел, как из последних сил дрожит Кынэ. Гриша укутывал его в оленьи шкуры, но те промокли и только тянули вниз. Фёдор уже собирал сухие, мёрзлые коряги, единственное топливо в этом ледяном царстве. Ваня хлопотал с собаками, распутывая постромки, успокаивая их, оглаживая. Звери, перепуганные взрывом и ледяной водой, притихли, только изредка жалобно поскуливали.

— Федя, костёр не на льду, не на Байкале, — сказал я, когда тот подошёл с дровами. — Надо бы к берегу переползти. И подальше от деревьев, чтобы снег с веток не рухнул.

Пока Фёдор возился, выкладывая кострище камнями, я велел Гришке и Ване запрягать в сани всех собак. И наших, и тех уставших бедолаг, что почти загнал интендант. Бросать животных чёрт знает где одних не хотелось.

Казаки молча принялись за дело. Я же сосредоточился на главном.

Достав из сумки потерявшего сознание Тынэ нерпичий жир, я подошёл к уже собранному костру. Похлопав Фёдора по плечу я сказал:

— Не серчай, что утомил, но вон там, у кромки леса, шикша растёт. Нам нужны ягоды для толкуши, а я едва на ногах стою.

Фёдор молча кивнул и, прихватив пустой берестяной туесок, отправился собирать шикшу.

Я вытащил из-за пазухи свой последний запас юколы, которую всегда носил с собой. Я сорвал с пояса походный котелок, разломил юколу на куски и принялся толочь замёрзшими руками. Пальцы не слушались, но я продолжал.

В памяти всплыл рецепт камчатской толкуши, кылыкила. Юкола, нерпичий жир, ягоды варили в тюленьем жиру, пока не получалась густая, сытная масса.

Обычную толкушу мы готовили холодной, но я решил, что сейчас нужен более сложный рецепт.

Огонь скоро разгорелся. Я смешал получившуюся порсу с принесённой Федором шикшей. Гришка передал немного сушеной брусники, и я добавил её к блюду. Потом я вывалил замёрзший нерпичий жир из туеска в колеток.

— Мешай, — велел я Фёдору, протягивая ему деревянную ложку. — У меня уже руки сводит.

Я не знал, сработает ли это. Но технически, готовил всё равно я. Мне пришлось прикрыть глаза и сосредоточиться. Тепло, исходившее от костра, я пытался вложить в варево, мысленно направляя в него свои силы.

Я представлял, как горячая толкуша разливается по жилам, прогоняя ледяную стынь. Как нерпичий жир, словно мягкое одеяло, укутывает воспалённые лёгкие. Как юкола отдаёт последние силы, как брусника и шикша наполняют отвар целительной мощью.

Наконец меня накрыло видением танцующей в огне удаган.

— Готово, — сказал я.

Первым я накормил Тынэ. Он тяжело дышал, укрытый шкурами. Мне пришлось кормить его с ложки, но ительмен всё же мог глотать. Когда лицо его наконец порозовело, я накормил и его младшего брата.

Наконец, я разлил варево по кружкам и роздал казакам. Гришка, Фёдор и Терентьев ели своими ложками, не торопясь, наслаждаясь теплом, которое растекалось по телу. Я и сам уселся рядом с костром и принялся за еду.

Через полчаса мы уже были готовы в путь. Шпиона, связанного по рукам и ногам, уложили в сани, прикрыли брезентом. Кынэ, хоть и слабый, но уже способный сидеть, забрался в нарты к брату. Тынэ сидел позади, вместе со мной. Правил санями Терентьев.

— Трогай, — скомандовал я.

Но проехали мы едва ли с версту. Очень скоро нас настиг собачий лай. А следом показались и новые нарты.

— Коряки, — выдохнул Кынэ.

— А им то чего надо? — не понял я.

— Ну вот сейчас и выясним, — усмехнулся Гриша, проверяя, сколько пуль осталось в револьвере.

Коряки преследовали нас на двух санях. Собак у них было меньше, но они казались свежими и совсем не уставшими.

— Ты же знаешь язык, — обратился я к младшему ительмену. — Крикни, спроси, какого чёрта им нужно?

Кынэ встал в санях, сложил руки рупором и что-то прокричал. Когда ему ответили, он только грустно усмехнулся.

— Говорят, чтобы мы остановились, а там уже видно будет.

— А них ружья, — мрачно заметил Гриша. — И не абы какие.

Я едва удержался от шутки «Что видит твой эльфийский взор?», в самое неподходящее время во мне просыпался дурацкий юмор попаданца.

— Конкретнее, Гриш.

— Если я не ошибаюсь, английские. Энфилды.

— Человек пять на одни нарты, — добавил Фёдор, перезаряжая штуцер.

— Мы можем начать стрелять первыми, — предложил Терентьев.

Казаки уставились на меня, в ожидании решения. Я не хотел лишней крови, поэтому попросил Терентьева остановиться.

Нарты заскрежетали полозьями, уткнувшись в сугроб. Коряки тоже остановились, не доезжая десятка саженей. С их саней спрыгнул высокий, коренастый мужчина в богатой меховой кухлянке, отороченной соболем. Лицо его было изрезано глубокими шрамами, а на поясе висел новенький британский револьвер.

— Кто тут старший? — спросил он по-русски, с сильным акцентом.

— Я, — мне тоже пришлось вылезти из саней.

Благо эффект кылыкила уже работал и чувствовал я себя относительно сносно. Коряк окинул меня взглядом, усмехнулся.

— Казак. А звать как?

— Жданов. А ты кто будешь?

— Русские меня зовут тойон Чавчу, — он кивнул, и в его глазах мелькнула холодная, хищная усмешка. — Потому что я вождь чавчувенов, из рода каменцев.

— Не сердись, тойон, но я ни черта не понял.

— Он вождь оленных коряков, — пояснил Кынэ. — Чавчувенов. Вот ваши его Чавчу и прозвали. А почему вы наших вождей тойонами зовёте, я не знаю.

— Мне должно быть известно твоё имя? — спросил я.

Чавчу кивнул.

— Я объединил семь северных родов, и вернул то, что у моего народа забрали другие. Русских это не касается.

— Чего тебе надо? — спросил я.

Он расслабленно повел плечами и подошел ближе. Остановился в трёх шагах, положив руку на револьвер.

— Всё просто. Коряков грабили и вы нас не защищали. Ваши слова ложь. Если вы не можете поиметь что-то с племени, вы позволяете луораветлан угонять оленей и резать воинов.

Я вспомнил слово «луораветлан», его произносила при мне Умка. Так сами себя называли чукчи. Сами «луораветлан» делились на оленных, чаучу, и морских, анкальын. Пришлось напрячь память, чтобы выловить оттуда всё, что мой любимый человек рассказывала о хулиганствах её племени на Камчатке.

— Вы больше не воюеете с луораветлан, — возразил я. — Прошло больше ста лет.

— Нас вытеснили с наших стоянок, убили столько людей и угнали столько оленей, что тебе, русский, и не сосчитать…

— Да нет, я в целом хорошо считаю.

Чавчу схватился за револьвер и я прикусил язык.

— Мы возвращаем своё. Прогоняем с наших стоянок тех, кто занял их, пока мы истекали кровью. Забираем наши пастбища и наших оленей. Объединяем племена, обескровленные и поредевшие.

— Ты всерьёз считаешь, что тут здесь хороший парень, — догадался я.

— Звучит очень по-детски, — усмехнулся Чавчу. — Я тойон чавчувенов и я просто спасаю свой народ. Так что, казак, я предлагаю сделку. Вы смотрите в другую сторону, а мы берём своё. Ваши солдаты останутся живы, ваши бабы не будут плакать.

— А если я откажусь?

Чавчу усмехнулся и кивнул на свои сани, где засверкали стволы английских штуцеров.

— Тогда мы начнём стрелять. У нас хорошее оружие. Британское. У вас раненный, собаки уставшие. Вы умрёте здесь все.

— Вот только я успею забрать с собой тойона чавчувенов, — рыкнул Григорий.

— Как? — рассмеялся Чавчу. — Я выбран Кутхом, чтобы спасти свой народ. Твои пули упадут в снег, когда он закроет меня своим чёрным крылом.

— А давай проверим? — хмыкнул Гриша, но я качнул головой.

— Мы можем положить друг друга, — сказал я. — И никто от этого не выиграет. Твои люди тоже будут лежать в снегу. Не боишься за себя, ладно, но хороший вождь бережет своих людей.

Тойво задумался.

— Что ты предлагаешь, казак?

— Я передам твоё предложение генералу Завойко. Он решает такие дела. Я не уполномочен вести переговоры.

— Генерал пошлёт солдат.

— Может быть. Но ты будешь знать, что мы говорили. И что я передал. Это лучше, чем стреляться сейчас.

Кынэ вдруг прошипел по-ительменски что-то злое.

— Что он сказал? — спросил я.

— Он сказал, что ты предатель, — улыбнулся Чавчу. — Что ты боишься и продаёшь их.

— Сейчас мы ничего не можем сделать, — равнодушно сказал я. — Мы их не перестреляем. Но я уверен, что генерал Завойко не оставит вас в беде. Он защищал Петропавловск от англичан, защитит и от тех, кто берёт у англичан ружья.

Чавчу усмехнулся.

— Эти ительмены пойдут со мной, — сказал он. — Как заложники. Тогда я поверю, что ты говоришь правду.

— Зачем тебе заложники?

— Чтобы ты не забыл про наш разговор. И чтобы твои друзья не наделали глупостей, пока ты будешь передавать мои слова генералу.

— Бери лучше меня, я куда ценнее для генерала.

— Какое великодушие, — ответил тойон. — Меня устраивает.

Я посмотрел на Гришку, на Фёдора, на Терентьева. Те молчали, но глядели зверем. То на меня, то на коряков.

— Вот и ладушки, — сказал я. — Ты опускаешь сани с пленным, с раненым и с казаками.

— Договорились, — Чавчу кивнул.

— Жданов, не дури, — сказал Гришка. — Мы тебя не бросим.

— Всё будет хорошо, — ответил я. — Вы поедете к Завойко и расскажете, что здесь случилось. И привезёте ответ.

Я снял с себя револьвер, шашку, хутагу. Отдал всё Гришке.

— Держи. И скатертью дорога.

Казаки медлили, переглядывались. Потом Терентьев кивнул, хлестнул собак.

— Мы вернёмся, — сказал он. — Держись.

— Один вопрос, тойон, если ты позволишь, — сказал я.

Чавчу кивнул. Тогда я жестом попросил друзей приподнять пленного интенданта и показать его корякам.

— Этот человек достал для вас британские ружья?

— Не совсем, — усмехнулся Чавчу. — Он договорился с большеносым капитаном, который и привез оружие. Но теперь мы можем обойтись и без его помощи.

— Большеносым?

— Ымыльын, — пояснил Чавчу. — Их ещё зовут рыжими, йийиньа. Морской народ, с которыми вы воюете.

Я улыбнулся и подмигнул казакам.

— Это всё, что я хотел узнать. Мои друзья всё передадут генералу.

Сани рванули вперёд. Я остался на льду, окружённый коряками. Чавчу подошёл, похлопал меня по плечу.

— Хороший казак, — сказал он. — Умный. Жаль, что ты не мой воин.

— Я русский воин, — ответил я. — А значит буду защищать всех, кто в беде.

— Теперь ты мой заложник, — усмехнулся Чавчу. — Пойдём.

Меня посадили в сани, связали руки за спиной. Собаки рванули на север, в сторону тайги.

Бежали они ровно, медленно набирая ход. Рядом со мной, нахмурившись, правил молодой коряк в рваной камлейке. Чавчу ехал впереди, на головных нартах, и его богатая соболья оторочка мелькала между стволами.

Тайга кончилась быстро. Потянулись голые заснеженные сопки с редкими пятнами кедрового стланика. Ветер дул с океана, холодный, сырой. Я продрог до костей, но молчал, не желая показывать слабость.

А потом я увидел оленей.

Сначала показался самец, огромный, с ветвистыми рогами. Он стоял на пригорке и смотрел на нас печальными, умными глазами. Потом другой, третий, и я вдруг осознал, что вся долина покрыта пятнами шерсти. Стадо корякских оленей, сотен в триста, а то и больше, отдыхало на снегу. Самки копытили наст в поисках ягеля, самцы стояли отдельно, важно поводя головами. Позади стада маячили пастухи — двое парней в кухлянках, на лыжах, с длинными шестами.

— Ваши? — спросил я у коряка, сидевшего на поводьях.

— Наши, — ответил он, не оборачиваясь. — Олень это наша жизнь. Он даёт мясо, шкуры, жилы для ниток, рога для амулетов. Без оленя чавчувен не воин.

Дальше, на склоне сопки, я разглядел стойбище. Яранги (корякские жилища) стояли не в кучу, а врассыпную. Каждая на своём пригорке, чтобы собаки не мешали друг другу и олени не пугались. С десяток покрытых серой парусиной и шкурами конусов, похожих на холмики.

Из верхушек торчали шесты, обмотанные тряпьём, чтобы ветер не задувал. Рядом с каждой ярангой обязательно были нарты, копья и сушила для рыбы.

Собаки, привязанные к кольям, завыли, завидев нас. Несколько щенков носились по снегу, кусали друг друга, пока взрослые псы не зарычали, утихомиривая их.

Чавчу закричал что-то на коряксом, останавливая нарты.

Из яранг начали выходить люди. Женщины в длинных меховых рубахах поверх чего-то, что можно сравнить с современными комбинезонами. Дети в смешных шапках, напоминавших ушанки да старики с костяными трубками. Все смотрели на меня с любопытством. Один мальчишка ткнул пальцем в мою сторону, что-то спросил у матери. Та шикнула, отвела его за спину.

Меня подтолкнули к большой яранге в центре стойбища. Вход был завешен оленьей шкурой, расшитой красным, синим и желтым бисером. Чавчу откинул полог, пропустил меня вперёд.

Внутри было тепло. Яранга оказалась больше, чем казалась снаружи. Высокие шесты сходились вверху, покрытые шкурами в несколько слоёв.

— Садись, — сказал Чавчу, кивнув на очаг.

В центре яранги горел жирник. Света он давал мало, но тепла достаточно. За пологом я разглядел спальные места: меховые пологи, каждый на одну семью. Там возились дети, кто-то кашлял, увешанный амулетами старик что-то монотонно напевал.

Я опустился на шкуры. Чавчу сел напротив, положив руки на колени.

— Ты голоден? — спросил он.

— Есть немного, — ответил я.

Он крикнул что-то на своём языке. Женщина (его жена, как я понял по тому, как она перешагнула через порог не глядя на мужчин) подала деревянное блюдо. В нём дымилась похлёбка из оленьей крови с кусочками жира и сушёной рыбой. Я ел медленно, чувствуя, как тепло разливается по телу.

— Хорошо готовят твои женщины, — сказал я.

Никогда в жизни не брезговал субпродуктами, кровяную колбасу наворачивал в XXI веке за обе щеки. Так что, блюдо из оленьей крови стало для меня настоящим деликатесом. В конце концов, даже в плену нужно искать какие-то плюсы.

— Моя женщина, — поправил Чавчу. — Она из каменцев. Её отец отдал её мне, когда я объединил роды.

Я кивнул. За пологом, в спальной части, старик с лицом, изрезанным морщинами, сидел на шкурах и точил костяной нож. На поясе у него висели амулеты в виде медведя, ворона и нерпы. Он не смотрел на меня, но я чувствовал его внимание.

— Что будет дальше? — спросил я.

— Будем ждать, — Чавчу пожал плечами. — Твои люди передадут послание генералу. Генерал пришлёт ответ. Может, согласится. Может, нет.

— А если нет?

— Тогда ты умрёшь, — спокойно сказал Чавчу. — Не сразу. Сначала я отрежу тебе уши, потом нос. Потом руки. Потом ноги. А потом отвезу твоим друзьям.

Он улыбнулся, и я понял, что Чавчу не шутит.

— Зачем тебе это?

— Чтобы твои люди знали: мы не игрушки. Мы воины. Если они придут с войной, они будут умирать долго и страшно.

Я промолчал. За пологом старик зашептал что-то на своём языке, быстро и неразборчиво. Чавчу выслушал, кивнул.

— Отец говорит, что ты сильный, — перевёл он. — Что твоя душа не простая. Что тебя послали духи.

Господи, я надеялся, что хотя бы на Камчатке я отдохну от духов и волшебства.

— Я сам себя послал, — буркнул я в ответ.

— Духи посылают тех, кто не боится, — сказал старик вдруг по-русски. Я вздрогнул. — Ты не боишься, казак. Это значит, что духи хотели познакомить тебя с моим сыном.

Я не ответил.

Накормив, меня вывели из яранги и отвели в пустую, стоявшую на отшибе. Внутри было холодно и темно, к тому же сильно пахло псиной. Очага не было. На земляном полу лежала куча прелых шкур. Мне развязали руки, дали кружку горячей воды и ушли, приставив снаружи часового.

Я сидел в темноте, слушал, как за стенами воет ветер и перекликаются собаки. Где-то за ярангами ревели олени, кто-то рубил дрова, женщины переговаривались у костров.

Первые дни в плену слились в однообразную череду. Я сидел в своей яранге, слушал, как за стенами воет ветер, и считал дни до прихода ответа. Часовой сменялся каждые несколько часов, но никто не заходил внутрь, только изредка просовывали руку с деревянной миской, полной жирной похлёбки, и кружкой горячей воды.

На третий день я решил, что хватит сидеть сложа руки. Когда мне принесли еду, я попросил поговорить с Чавчу. Совсем молодой часовой понял меня с трудом, но кивнул.

Чавчу пришёл под вечер. Он откинул полог, вошёл, сел напротив, положив руки на колени.

— Скучаешь, казак?

— Скучаю, — ответил я. — Дай мне работу.

Он удивился.

— Ты мой заложник. Зачем тебе работа?

— Затем, что сидеть без дела с ума сойдёшь. И потом, — я усмехнулся, — я не привык даром есть чужой хлеб.

Чавчу посмотрел на меня долго, потом улыбнулся.

— Хорошо. Завтра пойдёшь со мной к оленям.

Утро началось задолго до рассвета. Чавчу разбудил меня, когда звёзды ещё горели ярко, и подал меховую кухлянку до колен, сшитую из оленьих шкур шерстью наружу. Я натянул её поверх своего тулупа, надел на ноги мягие торбаса из камуса.

Стадо паслось в низине, за сопкой. Самцы (их Чавчу назвал хорами) стояли отдельно, важно поводя головами, самки копытили наст в поисках ягеля. Запах стоял специфический, но я справился.

Чавчу свистнул, и два пастуха в кухлянках подошли к нам.

— Попробуй перегнать, — насмешливо сказал тойон, кивнув на стадо.

Я взял шест. Работа оказалась тяжелее, чем я думал. Олени, несмотря на свои размеры и стать, оказались пугливыми и всё шарахались от незнакомца, норовили уйти в сторону. Я бегал по снегу, размахивал шестом, ругался сквозь зубы. Пастухи посмеивались, но помогали.

К полудню я выдохся. Мы присели на корточки у костра, который развели прямо на снегу. Чавчу достал из-за пазухи деревянную миску с вяленой олениной и кусок сырого нерпичьего жира.

— Ешь, — сказал он, протягивая мне.

Я отломил кусок жира, положил в рот. На вкус он был слишком уж солоноватым, но я жевал и не морщился. Чавчу смотрел на меня, усмехался.

— Ты не похож на других русских.

— Чем же?

— Толстяк ваш побрезговал.

— Ну ты сравнил, — ответил я. — Он трус и предатель. А хороший человек от хорошего угощения никогда не откажется.

Чавчу засмеялся.

— Ты знаешь, что такое быть вождём? — совершенно невпопад спросил он.

— Догадываюсь.

— Ну так расскажи, догадливый ты мой.

— Это когда ты отвечаешь за всех. Когда твои люди спят, а ты нет. Когда они едят, а ты думаешь, где взять еду завтра. Когда они воюют, а ты знаешь, что каждый погибший на твоей совести, — ответил я.

— Верно, — сказал Чавчу и уставился в костёр. На его лицо легла тень печали и усталости.

— И как ты с этим справляешься? — спросил я, скорее чтобы поддержать тойона.

— Мне помогает Кутх, — он коснулся костяной фигурки ворона с расправленными крыльями. — Он даёт мне силу. И мои люди верят в меня.

— А если они перестанут верить?

Чавчу помолчал.

— Тогда я умру. Но не от стрелы или копья. От одиночества.

Мы долго сидели молча. Ветер стих, и в долине стало тихо. Только олени изредка ревели да собаки перекликались вдалеке.

— Ты объединил семь родов, — сказал я. — Это много. Но ты хочешь большего?

— Я хочу, чтобы мой народ выжил, — ответил Чавчу. — Нас осталось мало. Мы пострадали сильнее всех, когда сто лет назад пришли луораветлан. Много наших женщин добровольно стали матерями для ительменов и алеутов, потому что наших мужчин убили.

— А что англичане? — спросил я. — Они дают тебе оружие. Чего они хотят взамен?

Чавчу усмехнулся.

— Они хотят, чтобы мы мешали вам. Чтобы вы думали о нас, а не о войне с ними. Я знаю это. Но мне всё равно. Пока у меня есть ружья, я могу защищать свой народ.

— А если они предадут тебя?

— Все предают, — сказал Чавчу. — Рано или поздно. Вопрос только в том, когда.

Дни шли. Я помогал пасти оленей, чинил упряжь, учился запрягать собак. Корякские женщины сначала косились на меня, но потом привыкли. Старуха, жена старика-отца, даже научила меня шить. Грубыми стежками, толстой иглой из оленьего рога. Я сшил себе рукавицы, кривые и неловкие зато теплые.

Чавчу часто звал меня в свою ярангу. Мы пили чёрный, кирпичный чай и говорили.

— Ты считаешь себя справедливым? — спросил я однажды.

— Нет, — ответил он. — Я считаю себя нужным. Справедливость — это для тех, у кого есть время думать. У меня нет времени. Я делаю то, что должен.

— И что ты должен?

— Защищать свой народ. Любой ценой.

— Даже если это цена твоей души? Я знал одного человека. Хорошего вождя, но он лишился души, чтобы защитить свой народ. В конце концов, его племя отвернулось от него.

Чавчу усмехнулся.

— Но своё племя он спас, даже если то от него отвернулось, так?

Я смотрел на него и думал: вот он, настоящий вождь. Не тот, кто раздаёт приказы из тёплой юрты, а тот, кто сам выходит в пургу, кто спит меньше всех, кто ест последним. И я понимал, что переубедить его и привлечь на нашу сторону будет почти невозможно.

Прошла неделя. Вторая. Ответа от Завойко всё не было.

Я начал беспокоиться. Гришка с казаками должны были добраться до города за два дня, не больше. Что-то случилось.

— Твои люди не спешат, — сказал Чавчу, когда я поделился с ним тревогой.

— Может, буран случился. Может, Завойко думает.

— Думает? — усмехнулся тойон. — Пока он думает, мои люди забирают оленей у твоих друзей ительменов. Так что, мне только на пользу.

На десятый день плена, к вечеру, в стойбище пришёл гонец.

Я сидел в своей яранге, штопал рукавицу, когда услышал собачий лай. Сначала одну, потом другую, потом все псы завыли разом. Мне уже было позволено свободно выходить наружу, чем я и воспользовался.

К стойбищу подъезжали одинокие сани. Правил ими ительмен, я узнал его по одежде. Рядом, укутанный в оленьи шкуры, сидел белый человек.

Чавчу вышел встречать. Они говорили быстро и отрывисто, я разбирал только отдельные слова. Заметив меня, тойон жестом подозвал ближе.

— Твой генерал ещё думает, — усмехнулся он. — Но прислал второго заложника, чтобы я не решил, будто вы хотите меня обмануть.

Я взглянул на белого. Тот скинул капюшон из оленьей шкуры и я опешил. В санях сидел и улыбался мне тот, кого я меньше всего на свете ожидал увидеть на далёком корякском стойбище.

— Алексей Алексеевич? — не веря своим глазам, выдохнул я.

Передо мной стоял штабс-капитан Шаповалов, вместе с которым наш отряд путешествовал от Байкала до Читы. С ним мы ловили «колдуна» Крытина и пережили немало опасных приключений. Я и подумать не мог, что встречу Алексея Алексеевича здесь, на Камчатке.

— Соскучился по мне, Жданов? — усмехнулся штабс-капитан.