Игра шла своим чередом. Рыбаков блефовал, Шестов осторожничал, Гуляев злился и пил. Я старался не выделяться, проигрывал понемногу, делал вид, что учусь.

— Жданов, — вдруг обратился ко мне бородач. — Вы же при штабе? А правда, что английского шпиона мертвым нашли?

— Врут, наверное, — сказал я. — У нас сейчас только и разговоров, что о весне да об англичанах. Вот люди и выдумывают.

Бородач лукаво улыбнулся, поправил очки.

— А я слышал, что у того мертвеца сапоги были особенные — с двумя рядами гвоздей. Такие у нас не шьют.

— Вы и в сапожном деле разбираетесь? — спросил я. — Или сами такие носили?

— Наблюдательный я, — ответил он.

Он выложил карту на стол, выиграл взятку, забрал деньги.

— Скажите, господа, — сказал он, — если бы вы были шпионом и знали бы, что вас раскрыли, чего ради вы стали бы задерживаться в городе?

Гуляев хмыкнул.

— А я бы сбежал, пока не поздно.

— Может, ждал бы сигнала от подельника? — предположил Рыбаков.

— Или есть какое дело неоконченное, которое обязательно надо сделать, — добавил Кузнецов.

Бородач кивнул, потом посмотрел на меня.

— А вы, казак, что думаете?

Я пожал плечами.

— Был бы я шпионом и знал бы, что меня раскроют, пошёл бы сдаваться. Может, жизнь бы себе спас.

Бородач рассмеялся.

— Наивный вы, казак. Шпиона сейчас брать без толку. Живым он не дастся, от всех улик и карт давно избавился. Ничего от него не получить.

— Кроме справедливости? — улыбнулся я.

— Справедливость это слишком громкое слово, — пожал плечами бородач. — Эти земли слишком далеки от Петербурга, защищать их почти некому, одни убытки от этих северных портов…

— А рыба? Да вы с ума сошли! — заговорил Гуляев. Бородач сверкнул глазами в его сторону.

— Да что рыба? Логистика же растянутая, дорогой мой, сколько денег теряется на пути одними только взятками.

— Вы говорите непозволительные вещи, — вздохнул Кузнецов.

— Простите, просто вжился в роль, — рассмеялся бородач. — Такой курьёз, господа. Но сути дела это не меняет, нет никакого повода уже ловить шпиона.

— Давайте изменим правила, — сказал я. — Если бы вы ловили шпиона, вы бы его просто отпустили, только потому, что он уничтожил улики? Не пристрелили бы его, не уволокли на пытки?

— Я думаю, казак, если это и впрямь шпион, то до пыток он не доживет. Пристрелить можно, но в чем выгода? Лучше договориться. Мне кажется, шпионы могут быть очень богаты.

— Люди Завойко, которых я знаю, не берут взяток.

— Кстати о них, — встрял снова Гуляев. — Слышали, поручик пропал? Тела не нашли, но в доме порядок такой… у меня юнкер знакомый также всё убрал, когда стреляться пошёл.

— Да, — кивнул я. — Слышал, он был очень благородным и умным человеком. Можем его помянуть, кажется, его фамилия Ковалёв.

Бородач вздрогнул. Он внимательно посмотрел на меня, потом спросил:

— Вы считаете его благородным человеком?

— И достойным уважения, — кивнул я серьёзно. — Но сами понимаете, жизнь сложная штука. Долги, обязательства. Даже благородные люди могут ошибиться. Жаль, что с ним не было родных, которые предложили бы другой путь.

Бородач спрятал глаза, опустив лицо к картам. Но я был уверен, что прямо сейчас его зубы скрипят от злости. Кузнецов сам вышел из-за стола и разлил всем водки, вместо уже привычного тут коньяка. Мы встали.

— Хотите, что-то сказать? — обратился я к бородачу, но тот лишь качнул головой.

— Давайте за Ковалёва, — произнёс Рыбаков. — Виделся с ним мельком. Достойный мальчишка, Бог его будет судить, а мы только помянем.

Мы выпили и снова сели за стол. Игра пошла куда жестче, бородач начал рисковать, и даже проиграл одну взятку.

Когда игра закончилась, все стали расходиться. Бородач задержался у буфета, делая вид, что выбирает закуску. Я подошёл к нему.

— Провожу вас, приятель. Темно на улице, мало ли что.

Он усмехнулся, но не отказался. Мы вышли из дома Кузнецова последними. Ночь была морозной и звёздной, как и почти все в этом краю. Снег скрипел под ногами. Бородач заговорил почти сразу.

— Сколько ты хочешь, казак?

— Меня не интересует взятка.

— Тогда чего ты хочешь?

— Ваш брат был человеком чести, и его смерть может купить жизнь вам.

Он только хмыкнул.

— Меня повесят, казак.

— Если вы сдадитесь добровольно, назовёте имена тех, кто вас завербовал. Покажете улики, которые, я уверен, вы ещё не все успели уничтожить. Завойко не палач. Он будет вас судить и если вы будете…

— Значит про тебя говорят правду, казак. Ты совсем со своими дикарями оторван от мира. Идёт война, я дворянин. Меня казнят, мою семью лишат титула. По-другому быть не может.

Я сжал губы. Кое в чем бородач был прав, я всё ещё держался за принципы XXI века. Но в Российской Империи для шпиона и впрямь не было никаких вариантов, кроме смерти.

— Я не предложу вам последовать за братом. Но если вы сдадите вербовщика и всё, что осталось от улик, я вас отпущу.

— Тогда казнят тебя, недоумок.

— Вы об этом не думали, когда предлагали взятку. Ваш брат не должен умереть напрасно.

— А если я откажусь?

Я посмотрел в глаза бородачу и последние остатки эмпатии ушли от меня. Шпион даже вздрогнул, когда встретился с моим ледяным, уставшим взглядом.

— Тогда я рискну поставить на то, что вы всё расскажете под пытками. Поверьте, это последнее, чего я хочу. Но дернётесь, и я сломаю вам ноги, и притащу к Завойко за волосы. Решайте.

А затем где-то рядом с нами залаяли собаки. Я сразу сообразил, что дело нечисто. Выхватил револьвер и успел крикнуть:

— Рожей в снег!

Но бородач не успел. Две стрелы одновременно вонзились ему в горло. Я успел разглядеть сани, запряженные собаками. Двух незнакомцев в оленьих шкурах и крупного белого человека. Камчадалы (или ительмены, или коряки) снова натянули тетивы, но я успел выстрелить из револьвера и броситься в сторону.

Один повалился в снег. Стрела второго рассекла мне щеку и вонзилась в снег. Тогда он бросил оружие и схватился за поводья. Я выстрелил снова, ранил его, но собаки уже рвались вперёд.

Гришка спал, когда я влетел в землянку.

— Вставай! Погоня!

Он вскочил мгновенно, даже не спросил, в чём дело. Только натянул тулуп, схватил штуцер и карабин.

— Фёдора с Ваней буди. Ительмены уже здесь!

Через десять минут мы были уже у трупа бородача. Кынэ запрягал собак, а те рвались вперёд, словно чуя чужой след. Фёдор забрался в сани, ещё сонный, но уже с заряженным штуцером.

— Кого ловим? — спросил он.

— Нашего шпиона. Я покажу откуда начинаются следы саней, слава Богу снег не пошёл.

— Далеко ушли? — спросил Григорий у Тынэ.

Тот осматривал следы, трогал рукой снег.

— У них лёгкие нарты, корякские и собаки сильные. Но один ранен, это может замедлить. Если белый его в снег не выбросит.

— С него станется, — сказал я. — Боливар не выдержит двоих.

Казаки переглянулись, ничего не понимая. «Дороги, которые мы выбираем» напишут лишь спустя шестьдесят лет.

Нарты взвизгнули полозьями и рванули в ночь. Собаки бежали быстро, снег скрипел под нами, а ветер свистел в ушах. Я сидел рядом с Тынэ, сжимая револьвер, и вглядывался в темноту.

Следы вели на север, вдоль замёрзшей реки. Местами они петляли, уходили в тайгу, потом снова выныривали на лёд. Шпион явно боялся погони, но собаки ительменов не сбивались.

— Они спешат, — сказал Тынэ. — Не берегут собак. К утру те выдохнутся, а наши нет.

Мы замолчали. Спустя пару часов погони, как я и предполагал, мы проехали мимо мёртвого коряка. В его лбу алела аккуратная дырочка.

Когда небо на востоке начало светлеть, а снег стал розовым, я уже начал терять надежду. Внезапно, Тынэ вдруг натянул поводья.

— Вон они, — сказал он, показывая вперёд.

На льду, у поворота реки, стояли осиротевшие нарты. Крупный белый человек хлопотал вокруг собак, пытаясь криком и пинками заставить их нести сани дальше. Но псы, выбившись из сил, только скулили и ложились на лёд.

— Да чтоб вы сдохли! — заорал он, и его голос эхом разнёсся по замёрзшей реке.

Я придержал Тынэ за плечо и шепнул:

— Тише. Пока он занят, может подберемся поближе и так скрутим.

Тынэ кивнул, ослабил поводья, и наши собаки сбавили ход. Мы скользили по льду почти бесшумно. Стоящий к нам спиной шпион ничего не слышал. Он был так поглощён своими собаками, что дал нам подобраться на расстояние выстрела. Наша тень уже легла на лёд впереди него, когда он наконец снова забрался в свои нарты и обернулся.

Я увидел, как его лицо сначала вытянулось от неожиданности, а потом исказилось злобой.

— Стоять! — крикнул Гришка, вскидывая револьвер. — Бросай оружие!

Шпион замер. Я наконец разглядел, что оне столько большой и крупный, сколько толстый. На секунду мне показалось, что он подчинится. Он медленно поднял руки, разжал пальцы. Револьвер упал в снег. Глаза шпиона забегали.

— Слазь с нарт, — сказал я, спрыгивая на лёд. — Медленно. Руки за голову.

Он отступил на шаг, оставаясь в санях. Я нахмурился, тоже вскидывая револьвер.

— Стоять, я сказал!

— Хорошо, хорошо… — пробормотал он, но через мгновение нырнул назад.

Теперь между нами оказался борт его нарт. А через мгновение, шпион вдруг дико рассмеялся. Видимо шестое чувство сработало и я вдруг понял, что именно задумал негодяй.

— Тынэ, правь в сторону! — заорал я.

Уже через мгновение в нашу сторону полетела стеклянная бутыль. Она была забита чёрным порохом, а из горлышка её торчал дымящийся фитиль.

— Получайте, сукины дети! — взвизгнул толстяк.

Стеклянная граната полетела прямо под наших собак.

Тынэ и Кынэ, не сговариваясь, дёрнули поводья так, что псы взвизгнули и рванули в сторону. Нарты накренились, я едва удержался, ухватившись за борт одной рукой, а второй крепче сжимая револьвер.

Гришка выстрелил, но пуля просвистела мимо шпиона, сбив кусок льда у его ног. Фёдор тоже пальнул, но белый уже укрылся за своими санями. Ваня не тратил на это время. Лезвие его шашки уже поблескивало в рассветных лучах.

Взрыв вырвал кусок льда, в воздух взметнулись осколки стекла, пороховая гарь, ледяная крошка и комья грязного снега. Я пригнулся, чувствуя, как горячие осколки секут лицо, как что-то острое впивается в рукав тулупа. В ушах зазвенело, но слава Богу, ительмены успели увести собак из-под удара.

Ещё через мгновение под нашими санями треснул.

Сначала раздался тонкий хруст, будто кто-то ломал сухие кости. Потом глухой, утробный треск, и полозья провалились. Задняя часть нарт рухнула в ледяную воду, передняя ещё держалась на краю полыньи, безнадёжно скрипя деревом.

Собаки завыли и забились в постромках, пытаясь вырваться. Одна, самая крупная, передовая, рванулась так, что чуть не опрокинула сани окончательно. Тынэ крикнул что-то по-ительменски. Я не понял слов, но смысл был ясен: «Режь! Режь, не то утонем!».

Я спрыгнул в ледяную воду, оставив револьвер Гришке. Выхватил бурятский нож с кривым лезвием, хутагу. Держаться в такой холодной воде было сложно, и я должен был успеть до того, как ноги скрутит судорогой.

Следом за мной в воду прыгнул и Кынэ. Он перерубал постромки одну за другой, стараясь освободить собак как можно скорее.

— Вылезайте! — заорал Терентьев, хватая Гришку за шиворот и вытаскивая его на лёд.

В этот момент снова раздались выстрелы из револьвера. Пользуясь нашей уязвимостью, шпион пытался избавиться от всех преследователей разом. Одна из пуль попала в Тынэ и тот рухнул вниз.

— Я справлюсь с собаками! — крикнул Кынэ.

Я кивнул и нырнул глубже. Раненый Тынэ уже опускался вниз, оставляя за собой кровавый след в воде. Казаки продолжали отстреливаться. Я напряг все силы, нырнул глубже, подхватил Тынэ на руки. Ноги начало сводить.

Последним волевым рывком, я поднялся к поверхности. Сани рухнули в лёд, но все собаки были уже освобождены. Кынэ вытащил сперва брата, потом меня. Секунду выстрелов не было слышно. Я понадеялся, что мои друзья попросту пристрелили шпиона и растянулся на льду.

Ледяная вода пропитала тулуп и штаны. Как только спасительный адреналин ушёл, сразу же холод ударил в грудь и перехватил дыхание. Я всё лежал на льду, хватая ртом воздух, и чувствовал, как тело немеет.

— Вставай! — рявкнул Фёдор, дёргая меня за плечо. — Замёрзнешь!

Я поднялся на четвереньки, потом на ноги. Тулуп тянул вниз и, казалось, весил пуд, не меньше. Перед глазами плыло, но я успел осмотреть раненого Тынэ. Старший ительмен дрожал, но пуля попала ему в плечо. Если он умрёт, то от переохлаждения, а не выстрела.

Освобождённые собаки отряхивались и скулили. Те, что побывали в воде, жалобно повизгивая, прижимались к Кынэ. Тот, посиневший и дрожащий, гладил их по голове и что-то прошептал.

— Всё, вы его грохнули? — спросил я у казаков.

— Дай Бог, — ответил Терентьев. — Ранили точно, но нужно проверить.

Мы переглянулись. Гришка вернул мне мой револьвер, Фёдор поправил съехавшую шапку, Ваня крепче сжал шашку. Кынэ, пригнувшись и дрожа, держал лук наготове.

— Прикройте, — бросил я и направился вперёд.

— Жданов, не глупи, — сказал Гришка, — Давай я пойду. Ты только что из воды, тебя судорогой скрутит в любой момент.

— Не торгуйся, — ответил я. — Прикрывайте.

Я шагнул вперёд, держа револьвер на взводе. Лёд хрустел под ногами. Ветер стих, и в этой тишине каждый мой шаг звучал слишком громко.

Толстяк лежал за своими санями, не двигаясь. Рядом на снегу темнело пятно ещё не успевшей замерзнуть крови. Револьвер валялся в нескольких шагах, стволом в снег.

— Эй! — окрикнул я. — Живой?

Ни звука. Тогда я подошёл ближе. И в этот момент толстяк открыл глаза.

— Ты сдохнешь тут со мной, казак, — прохрипел шпион и дёрнулся, выхватывая из-за голенища нож.

Из-за ледяной ванны, моё тело слушалось не так хорошо. Гриша оказался прав, я не успел выстрелить. Толстяк полоснул меня по руке, лезвие распороло рукав, зацепило кожу. Я выронил револьвер, отшатнулся, поскользнулся на льду и упал на спину. Шпион навалился сверху, придавил коленом грудь и занёс нож.

— Гришка! — заорал я.

Грохнул выстрел. Шпион дёрнулся, но ножа не выпустил. Пуля сбила ему шапку, опалив волосы. Я успел ударить его снизу в челюсть. Голова толстяка дёрнулась в сторону, но он удержался и уже был готов занести нож для последнего удара.

— Бей! — крикнул кто-то.

Я ударил снова, на этот раз нос. Тот хрустнул и мне в лицо брызнула кровь. Я перехватил руку с ножом за запястье, рванул в сторону, сбросил с себя. Мы покатились по льду, обмениваясь всё новыми и новыми ударами.

— Стоять! — рявкнул Гришка, но стрелять уже не мог. Мы с толстяком сплелись в злобном клубке и уже не могли расцепиться.

Я ухватил шпиона за ухо, дёрнул на себя. Он взвизгнул и я врезал ему лбом в переносицу. Глаза негодяя закатились, хватка ослабла. Я вывернулся, навалился сверху, наконец-то выбил нож из его рук и прижал голову шпиона ко льду.

— Вяжи! — крикнул я.

Подбежал Терентьев, помог скрутить. Фёдор держал на прицеле. Кынэ на руках перенёс раненного старшего брата в сани, принадлежавшие шпиону.

Я сел на лёд, тяжело дыша. Рука горела, из разрезанного рукава сочилась кровь, но рана была неглубокая. Тулуп превратился в лохмотья.

— Живой? — спросил Гришка, кивая на пленника.

— Живой, — ответил я.

— Узнал его? — со смехом спросил Терентьев. — Или до сих пор не разглядел?

— Интендант Черемисинов, — сказал я.

— Тот самый, который на совещании… — прошептал Григорий.

— Тот самый, — я подмигнул Кынэ. — Который кричал, что ительменам верить нельзя.

Мы связали толстяка и обыскали. В карманах не было ничего, кроме кредитных билетов и запасного фитиля. В нартах тоже было пусто. Всё, что было ценного, он, видимо, выбросил или уничтожил. Но в сапоге, под стелькой, я нащупал что-то твёрдое.

— Глядите, — сказал я, вытаскивая свёрток.

Это была промасленная тряпица, внутри которой лежал сложенный вчетверо лист плотной бумаги. Я развернул. Это оказалась карта. Но не Петропавловска, а всего полуострова. С пометками, крестиками, стрелами. И подписями на английском.

— Это не его рука, — сказал Григорий. — Это писал кто-то другой.

— Кто-то, кто знает английский, — добавил я.

Мы переглянулись. В гарнизоне таких было немного. Один из них уже покойный поручик Ковалёв.

— Нужно в город, — сказал Кынэ и повалился на лёд.

Спасительное действие адреналина закончилось и переохлаждение наконец-то добралось до ительмена. Я хотел было что-то сказать, но и меня уже покидали последние силы. Я беспомощно осел на руках у товарищей.

— Разведи костёр, — едва шевеля губами, обратился я к Фёдору.

Терентьев наверняка решил, что я хочу согреться. Но Федя с Гришей должны были сообразить. Если я не приготовлю какое-то целебное блюдо, и я, и Кынэ не жильцы.