Мы переглянулись. Гаврила Семёнович крякнул и сплюнул в сторону.

— Шпион, выходит? В форме своей, поди, не сунулся бы. А в нашем платье и не видать. Только сапоги подвели.

— Не только сапоги, — раздался голос сбоку.

Я обернулся. Рядом стоял Тынэ, опершись на длинный шест. Ительмены иногда ходили с такими шестами, чтобы мерять глубину и отталкиваться от камней. Он смотрел на сапоги, и в глазах его не было удивления. Разве что холодная, спокойная уверенность, как у охотника, который наконец-то выследил зверя.

— Что ты видел? — спросил я.

— Следы, — ответил он коротко. — Я ещё до Большой Воды на него наткнулся. Думал, свой. А потом присмотрелся.

Он опустился на корточки, провёл пальцем по краю подошвы, потом по каблуку.

— Наши торбаса мягкие, камусные. Они не оставляют такого следа. Даже ваши сапоги шире и подошва глаже, гвозди реже. А эти… они узкие, гвоздистые. И шаг у него другой. Тяжёлый, понимаешь, казак?

— И ты молчал? — спросил Гаврила Семёнович, нахмурившись.

— Я не был уверен, — Тынэ пожал плечами. — Я присматривался, а когда Большая Вода пошла, заметил, что он куда-то в город идёт.

— Мы могли бы шпиона живым взять, ты понимаешь? — вспылил урядник.

— Если бы могли, он бы жив остался, — невозмутимо пожал плечами Тынэ. Гришка сухо рассмеялся.

Тынэ помолчал, потом добавил:

— Я за ним приглядывал эти дни. Он по городу ходил, в порт заглядывал, на батареи глазел. Думал, купец может какой.

Гаврила Семёнович выругался, выпрямился и поправил фуражку.

— Надо Завойко докладывать. Жданов, бери Гришку, тащите этого… в управу. Да аккуратно, чтобы не развалился. А тебе, Тынэ, — он кивнул, — отдельное спасибо. Глазастый ты, однако.

Тынэ только с благодарностью кивнул и пошёл к своим собакам, которые уже начинали беспокоиться, чуя чужую кровь. Мы с Гришкой подхватили тяжёлое, окоченевшее уже тело и потащили вверх по склону. Тело передали Семёну Ивановичу, но на какое-то время о шпионе забыли. Город всё ещё предстояло восстановить.

Первые дни после цунами слились в один долгий и тяжелый. Мы откапывали избы, выпрямляли покосившиеся столбы, таскали доски, вылавливали из воды уцелевшие бочонки. Работали от темна до темна, и к концу третьего дня я так вымотался, что уже не чувствовал ни плеч, ни спины.

Семён Иванович, наш фельдшер, скоро снова встал к раненым. Его новым госпителам стала жалкая палатка из парусины, натянутой между двумя уцелевшими деревьями. Люди приходили к нему с переломами, с ушибами, с обморожениями после ледяной воды.

— Держи, брат, — говорил он, накладывая шину на сломанную руку какому-то матросу. — Орать будешь потом. А сейчас, потерпи.

Матрос заорал сразу, но Семён Иванович даже бровью не повёл. Только спросил:

— Ну что, легче?

— Легче… — простонал тот, вытирая слёзы.

— Вот и хорошо. Значит, жить будешь.

Я приносил ему горячую толкушу, кипяток для промывания ран да сухие тряпки, что бабы сушили у костров. Он кивал, не глядя, брал, что дают, и продолжал работать. Я заметил, что он всё чаще присаживается на ящик, чтобы перевести дух, и всё чаще трет грудь, словно там что-то болело.

— Семён Иванович, — сказал я на второй день, — вы бы отдохнули.

— На том свете отдохну, — ответил он, даже не глядя на меня. — Вали отсюда, Жданов, не мешай.

— Да неужто других фельдшеров нет⁈ — возмутился я.

— А ты их видишь? Местного британским ядром скосило, того, что с «Авроры» найти не можем. Кажется, во время землятрясения сгинул. Так что, Жданов, болтовня тут уж никак не поможет. Лучше принеси ещё кипятка.

Я не стал спорить.

А на третий день Семён Иванович слёг.

Я пришёл к госпиталю с котелком толкуши и застал его лежащим на пустых нарах. Лицо фельдшера было белым, а губы синими. Он тяжёло и со свистом дышал.

— Семён Иванович?

— Жданов… — хрипло произнёс фельдшер. — Ты это… воды дай.

Я подал ему кружку. Он отпил, но тут же хрипло закашлялся.

— Когда успели? — спросил я.

— Да почем знать, сколько всего случилось. Может в воде, когда разгребали всё. Может ещё раньше, в госпитале.

Я поставил котелок не пол, пытаясь придумать, чем смогу помочь фельдшеру. Пока я суетился по госпиталю, помогая то с тем, то с другим, Семёну Ивановичу становилось только хуже.

Совсем уж скверно всё стало к закату. Фельдшер метался в жару, бредил и звал какую-то жену, которой у него, кажется, никогда и не было. Температура подскочила, при вдохе слышалось бульканье. Больше всего это напоминало пневмонию.

В наше время лечили антибиотиками. А здесь? Хинин, и то в дефиците. Отвар из хвои? Сбитень? Бухлер, который спасал от ран, здесь был бесполезен.

Тынэ встретил нас у хижины Шараха, но, увидев моё лицо, ничего не спросил, только пропустил внутрь.

Старейшина сидел на своём обычном месте, в углу на шкурах. Его татуированное лицо в полумраке казалось ещё старше. Я быстро рассказал ему о случившемся с фельдшером. Шарах с интересом кивал. Потом спросил что-то у Тынэ, а тот перевёл:

— Что он ел? Что пил?

— Он почти не ел. Только толкушу и кипяток.

Шарах покачал головой, что-то забормотал. Тынэ выслушал, потом сказал:

— Он говорит, что лёгкие нужно греть изнутри. Он говорит, что есть трава, кипрей. И ягоды можжевельника. И корни сарана и солодки. Всё это есть в тайге. Если сварить вместе, добавить жир, то может помочь.

Я кивнул. У нас ещё оставался медвежий жир, а с травами и кореньями проблем и вовсе возникнуть не должно. Я уже давно научился ориентироваться в тайге и добывать всё нужное в готовку.

Вернувшись в лагерь, я сразу взялся за дело.

В большом котле вскипятил воду. Пока она грелась, разобрал припасы. Кипрей, это по-нашему сушёные листья иван-чая, которые Умка собрала ещё на Амуре и сунула мне в дорогу. Ягоды можжевельника я нашёл в мешке у Семёна Ивановича, он сам заготавливал их от кашля. Корни сарана и солодки удалось легко выменять у ительменов.

Я бросил всё в кипяток, добавил щепотку соли и ложку медвежьего жира. Терпкий запах пошёл по лагерю. Несмотря на то, что народный рецепт имел все шансы помочь Семёну Ивановичу и без моего дара, я решил попробовать усилить его свойства. Во вред бы теперь точно не пошло, я слишком хорошо изучил собственные способности.

Так что, я закрыл глаза и сосредоточился.

«Тепло», — подумал я. — «Тепло, которое идёт изнутри. Которое прогоняет холод и сырость. Которое заживляет лёгкие, как заживляют рану целебные корни, как успокаивает кашель иван-чай, как согревает медвежий жир».

Я помешивал, чувствуя, как моя воля, моя сосредоточенность, моё желание спасти человека вливались в кипящее варево. Затем я опять провалился в видение танцующей удаган, по которой уже успел соскучиться.

Отвар потемнел, стал густым, почти чёрным. Я снял пробу. Вышло горько и терпко, как настоящее лекарство.

Семён Иванович лежал на нарах, укрытый оленьей шкурой. Глаза его были закрыты и дышал фельдшер тяжело ипрерывисто. Рядом сидел Гришка, молча сжимая в руке кружку с водой. Завидев меня, казак едва заметно улыбнулся и отодвинулся в сторону. Я присел на корточки, приподнял голову фельдшера, поднёс кружку к его губам.

— Семён Иванович, пейте.

Он открыл глаза, посмотрел на меня, моргнул разок. Потом сделал глоток. Поморщился.

— Горько, — прошептал он.

— Вы посмотрите на него, — рассмеялся я. — Сам фельдшер, а лекарство ему горько.

Семён Иванович хмыкнул под нос, на большее его сил не хватило. Но обхватил кружку двумя руками и с медленно осушил её. Потом сам опустил голову на нары. Я осторожно поправил шкуру.

— Этак ты и меня на посту сменишь, Жданов, — едва слышно прошептал он.

— Типун вам на язык! Такой фельшдер на вес золото, а мне с котлом куда сподручнее. Спите давайте, и глупостей не говорите.

Он не ответил. Глаза закрылись, дыхание стало ровнее.

Через два дня Семён Иванович уже ходил. Кашлял еще, но ходил. Солдаты, видя его, крестились и благодарили Бога.

И всё же, как ни рад я был спасению фельдшера, другая проблема беспокоила меня куда больше. О шпионе я думал все эти дни, но старался не перегружать голову. Новой информации об англичанине не было, я сосредоточился на насущных задачах. Пока генерал Завойко не вызвал меня к себе.

— Жданов, — сказал он. — Бери своего приятеля Григория, опросите местных. Мне покоя не даёт, что шпион помер и все следы оборвались. Не бывает так. Связи у него должны были какие-то быть. Может кто покойничка видел, может говорил он с кем. Камчадалов тоже своих о помощи попроси, всё равно к ним через день в гости бегаешь.

— Понял, Ваше Превосходительство.

— И тихо, — добавил генерал, понизив голос. — Если свои замешаны, шум поднимать рано.

Мы начали с порта. Даже сейчас, зимой, там всё равно толклись матросы, грузчики, да мелкие торговцы. Кто-то обязательно должен был заметить чужака.

Гришка ходил за мной хмурый и покусывал усы. Фёдор куда-то запропастился, но с его силищей, скорее всего, он продолжал помогать в восстановлении города.

Первым делом мы зашли к камчатским промышленникам, из тех, кто торговал рыбой и пушниной. Они сидели в большом деревянном доме, чудом не пострадавшем ни во время сражения с англичанами, ни во время цунами. Промышленники пили чай с сухарями и не спешили отвечать на наши вопросы. Мы подробности описали внешность покойничка, но что об стенку горох.

— Думаешь все рожи тут упомнишь? — усмехнулся старший, коренастый мужик с с пышными усами. — Мало ли тут чужих. Но англичан среди них не было.

— А ещё кто приезжает частенько? — спросил Гришка.

— Да все свои. Охотники с юга, купцы из Охотска, солдаты, матросы…

Я понял, что так мы ничего не добьёмся. Нужно было что-то конкретное.

— У него были особые сапоги, — сказал я. — С двумя рядами гвоздей на подошве. Такие у нас не шьют.

Усач задумался, потом кивнул на сидящего за другим столом, молчаливого мужика с кривыми пальцами.

— А вот Егорка, крепостной мой. Он сапожник. Может, он видал.

Егорка оказался неразговорчивым, но когда я сунул ему хорошую порцию нюхательного табака, оживился.

— Стало быть, являлси такой, — сказал он, морща лоб. — Третьего дня заходил. Сапоги просил починить. Я гля, а подошва чудная, не нашенская. Спрашиваю, а где взял. Говорит, в Иркутске купил. Ну, я и починил. А он деньгов дал да ушел.

— Куда?

— А кто ж его знать. В сторону порта, кажись.

Мы переглянулись с Гришкой. Конечно же, шпион сказал бы про Иркутск или другой крупный русский город.

Потом мы нашли старуху, которая торговала вяленой рыбой у причала. Она мертвеца по-описанию всё-таки узнала. Сказала, что видела этого мужика в компании с низкорослым бородачем. Тот часто бывал в порту да всё расспрашивал матросов, когда пойдут корабли.

— Он тут каждый день ошивался, — добавила она. — С виду простой, мне даже жалко его стало. Что застрял тут на всю зиму, горемычный.

— Знаете его? — спросил я.

— Говорили, купец из Охотска. Только какой из него купец? Товаром не торгует, всё шастает. Может матросик отбился, может учёный какой. У нас их тут шастало много, учёных ваших.

Получалось, что у нас есть мёртвый шпион и некий его приятель бородач, расспрашивавший о кораблях.

А к вечеру и Тынэ принёс новость. Он обошёл своих родичей, и один из них, старик, который жил у маяка (по-нашему, это километрах в двенадцати от города), вспомнил, что видел «купца» в компании с нашим покойником. Они сидели у дальней косы, о чём-то говорили, потом разошлись. Старик их запомнил, потому что кому вообще нужно переть так далеко от города, да ещё и зимой, просто чтобы поболтать?

— А теперь, — добавил Тынэ, — тот купец исчез. Вчера его ещё видели, а сегодня всё.

— Где живёт знаешь?

— Знаю.

Мы пошли туда втроём с Гришкой и Тынэ. Землянка стояла на отшибе, у самого леса. Внутри, ну разумеется, никого не было. Но обыск дал результат: под нарами, завёрнутые в тряпку, лежали морские карты с пометками на английском, да справный латунный компас. Григорий словно носом почуял ещё один тайник и вытащил, словно прямо из-под пола, мешочек с монетами. Гинеями.

— Вот и купец, — сказал Гришка, вертя монету в пальцах. — Торгует, называется.

— Надо Завойко докладывать, — ответил я. — И искать этого типа. Он далеко уйти не мог.

Завойко выслушал нас молча, потом сказал:

— Значит, кто-то его предупредил.

— Ваше Превосходительство, — спросил я, — Кто у нас в гарнизоне знает английский?

— А знаешь… есть у нас поручик Ковалёв. Он вёл допросы пленных после боя. Молодой, старательный, с отличным знанием языка. Умный как чёрт, только молчаливый. Начитался этих ваших книжек и грустит.

— Вы на него думаете? — спросил я.

— Я пока ни на кого не думаю, — ответил генерал. — Но полномочия с ним поговорить тебе даю. По-дружески, конечно. Субординация в этом вертепе всё равно псу под хвост пошла, но допрашивать поручика простому казаку не дело. С другой стороны…

Завойко задумался. Мы молчали с Григорием, переглядываясь и ничего не понимая.

— Корабли пойдут, напишу я вашему Травину письмецо. Давно вам уже пора в унтера пора, мальчики. Как они по-казачьи зовутся?

— Урядниками, Ваше Превосходительство, — засиял Григорий.

— Принесите Ковалёву выпить, — подсказал генерал. — Есть у него слабость к этому делу.

В первую очередь, мы выторговали бутылку рома. Потом уже пошли к нашему подозреваемому. Гришу я, правда, оставил помогать с завалами. Все-таки, то что мы вдвоем везде слонялись, могло навлечь некоторое подозрение. Зато мой друг Иван Терентьев, уже полностью оправился от недавней раны. Он с радостью согласился составить мне компанию.

Я попросил именно его не просто так. До сих пор помнил, как этот зверь, ещё в Чите, влил в себя целый графин водки и даже не захмелел.

Ковалёв сидел в своем недавно отремонтированном доме. Открыв нам дверь, он улыбнулся. Его письменный стол был подозрительно пуст, но на пальцах поручика остались следы чернил. Будто он что-то писал, но услышав стук в дверь, спешно убрал всё со стола.

— Здравия желаем, ваше благородие, — сказал я, снимая шапку.

— Жданов? Терентьев? — он удивился. — Вы чего тут?

— Да вот, гостинец принесли, — я достал из-за пазухи ром. — Прикупили тут, к случаю.

Ковалёв уставился на бутылку, потом на нас.

— Это вы мне?

— А кому ж? — Иван усмехнулся. — Вы за зиму ни разу в нашей компании не были, всё бумаги да бумаги.

— Так вы налейте, — сказал я. — Мы с вами за весь год толком не говорили.

Ковалёв помялся, потом взял бутылку, повертел.

— Ямайский… — пробормотал он. — Спасибо, братцы.

Он разлил по кружкам. Мы выпили. Ром оказался жуткой дрянью, но может всё дело в том, что я никогда любителем алкоголя и не был. Ковалёв же довольно улыбнулся и отставил кружку. Лицо его чуть порозовело.

— Хорошо пошёл, — сказал он.

— А мы к вам, ваше благородие, еще вчера заходили, да не застали. Дела всё?

— Вчера? — Ковалёв задумался. — Да, в штабе дела были. Потом к батарее ходил, проверял, как пушки ставят. А вечером к Кузнецову, в карты играли.

— Выиграли?

— Проиграл, — он усмехнулся. — Как всегда.

Терентьев пододвинулся ближе, подмигнул да лукаво улыбнулся поручику.

— Ну ничего, ваше благородие. Рано или поздно свезёт. Может ещё по одной?

Поручик кивнул и снова разлил. Я с ненавистью посмотрел на Ивана, но тот сделал вид, что ничего не заметил. Ковалёв, слава Богу, хмелел ещё быстрее, чем я.

— Слышал я, там у Кузнецова бывает один купец из Охотска, — сказал Терентьев.

Ковалёв дрогнул. Пальцы его сжали кружку.

— Бывает, — сказал он глухо. — Ничего особенного.

— И вы с ним часто говорили? — спросил я. Терентьев толкнул меня ногой под столом.

Ковалёв побледнел.

— А чего, Жданов? — спросил он, и голос его сел. — Подозревают его в чём-то?

— Никого не подозревают, ваше благородие, — сказал Терентьев. — Он, говорят, играть мастак. А у нас приятель есть, Гордеев. Этот чёрт однажды целый полк иркутский в карты обыграл, да всё мается тут. Говорит, играть ему не с кем.

Ковалёв рассмеялся, вроде бы успокоился. Я старался больше рта не раскрывать, чтобы не сболтнуть лишнего самому.

Мы просидели с поручиком до полуночи. Говорили о том, о сём. О службе, о погоде, о том, как пережили цунами. Оказалось, что поручик был классическим лермонтовским персонажем, эдаким хрестоматийным «героем своего времени».

Печальным, задумчивым, романтичным. Он даже стихи писал. И, конечно же, полностью отдававшимся своим порокам. Мы ничего не узнали про шпиона, потому что не рискнули давить. Зато узнали, что поручик уже по уши в карточных долгах. Тем не менее, Ковалёв успокоился, даже улыбнулся пару раз. Но я видел, что в глазах его осталась какая-то тихая, глухая тоска.

В ту ночь я не спал. Ворочался, слушал, как за стеной воет ветер. Под утро Терентьев постучал в дверь.

— Жданов, вставай. Ковалёв пропал.

Я выскочил на улицу. Жилище поручика была прибрано, вещи аккуратно собраны. Ничего не пропало, как будто Ковалёв просто вышел прогуляться. Вот только его ждали в штабе, куда он так и не пришёл.

— Есть идеи? — спросил Иван.

— Только одна. Он же поэт, Ваня.

— А значит дурачок?

— Нет. Значит, если это то, о чём я думаю, он пойдет в какое-то красивое место стреляться.

— На кой-ему стреляться, ты сдурел? Он укрыться где-то хочет.

Я вздохнул и внимательно поглядел на Терентьева.

— Я все не мог понять, что мне не давало покоя в его взгляде, Вань. Это же не страх был, а чувство вины! Ты посмотри, как всё убрано аккуратно. Ты бы, если сбегал, стал порядки наводить?

— Знаешь, а ведь нет. Какая разница, если всё равно возвращаться не будешь?

— А вот если офицер стреляться пойдёт, он себе бардака не позволит.

Терентьев печально кивнул.

Мы нашли Ковалёва у маяка, на той самой косе, где, по словам старика-ительмена, бородач встречался со шпионом. Ковалёв стоял на краю обрыва, глядя вниз, на чёрную воду. В руке его был револьвер.

— Поручик! — крикнул я. — Не надо!

Он обернулся. Лицо его было спокойным и уставшим.

— Прошу прощения, господа казаки. Боюсь, у меня нет выбора, — улыбнулся он.

— Потому что вы знакомы с купцом из Охотска, — грустно сказал я.

— Бросьте револьвер, — сказал Иван, медленно шагая вперёд. — Оно того не стоит, господин поручик.

Ковалёв засмеялся.

— Поговорим? Благодарю, мне… честно очень лестно, что есть с кем поговорить перед смертью. Но нужно спешить, а то передумать могу.

— Ну и слава Богу, если передумаете, — выпалил Терентьев.

— Мы всё равно уже знаем, что карточный игрок, что ходит к Кузнецову и представляется купцом из Охотска связан с британцами, — вкрадчиво сказал я. — Ваша смерть ничего не изменит.

— Зато на моей совести будет лишь одно предательство, а не два.

Он покачал головой, поднял револьвер к виску.

— Прощайте, господа казаки. Спасибо за компанию и за ром.

Грянул выстрел.

Ковалёв полетел вниз, в воду. Мы бросились к обрыву, но было поздно. Тёмная вода сомкнулась над его тело ещё до того, как мы успели добежать.

— Ну всё, — сказал Терентьев. — Купец исчез, тот кто его знал убился.

— Купец ещё в городе, — сообразил я.

— Что? Ладно, с самоубийством ты угадал. Но с чего взял, что купец в городе⁈

— Сдаётся мне, Ваня, они не просто связаны с нашим поручиком. Ковалёв не хотел его сдавать. А если бы купец уже ушёл и где-то среди местных затерялся, разве это имело бы значение?

— Конечно имело! Он же и вернуться может, когда всё поутихнет.

— Если всё по их плану пройдёт, вернётся он уже в английскую колонию на Камчатке. Так что, поручик опасался, что мы ещё можем его схватить.

— И где ты будешь его искать?

— Если Ковалёв не устоял против рома, думаешь его дружок против карт устоит?

Дом отставного майора Кузнецова стоял на самом краю Петропавловска, у подножия сопки. Старое, покосившееся строение с заколоченными ставнями, которое едва пережило цунами. На этот раз я пошёл один. Был соблазн взять с собой Григория, но он уже обыгрывал в винт кого-то матросов. С таким мастаком могли и не захотеть играть. Так что я надел свою парадную форму, пошитую ещё в Чите. Да взял с собой побольше денег. Мне ведь не нужно было выигрывать, только сойтись с нужным человеком.

Кузнецов оказался сухим, поджарым стариком с цепкими глазами. Он долго разглядывал меня с порога, потом спросил:

— Вы по делу?

— По делу, — усмехнулся я. — Слышал, что у вас играют.

Он посторонился, пропуская меня внутрь. В доме стоял сильный запах табака, словно курили тут не проветривая целые сутки напролет. Комната, где собирались игроки, была обставлена просто, но со вкусом: тяжёлые портьеры, дубовый стол, зелёное сукно. В углу стоял буфет с графинами и закусками.

Первыми пришли капитан Рыбаков и поручик Шестов. Оба в форме, оба настороженно посмотрели на меня. Обоих я мельком видел у генерала Завойко.

— Новый игрок, — представил Кузнецов. — Дмитрий Жданов.

— Амурский казак? — спросил Рыбаков, прищурившись.

— Рад, что наслышаны про нас, ваше благородие.

Шестов усмехнулся, но молча сел за стол.

Потом пришёл смотритель порта Гуляев. Мужчина грузный и краснолицый, с потными ладонями. Он пожал мне руку, спросил, какие у меня ставки.

— Умеренные, — ответил я. — Я только учусь.

— Врёт, — сказал Рыбаков. — Амурцы не умеют врать.

— Это клевета, — ответил я. — Умеем, но не любим.

За столом засмеялись.

А потом вошёл бородач. Невысокий, сутулый, в потёртом сюртуке и круглых очках. Его цепкие и холодные глаза словно ощупывали комнату, а потом задержались на мне.

— Новенький? — спросил он, садясь напротив.

— Из амурских казаков, — сказал Кузнецов.

— Гордеев, что ли? — спросил бородач.

— Про нашего Григория так далеко слава ушла? Нет, Жданов.

Бородач ограничился лёгким кивком. Он выложил на стол пачку кредитных билетов. Гуляев присвистнул.

— Играем в преферанс? — спросил Рыбаков.

— Играем, — кивнул Кузнецов. — Садитесь.

Сдавали по очереди. Первым Рыбаков. Карты легли на зелёное сукно с тихим шелестом, и я почувствовал, как напряглись мои пальцы. Я умел играть. Не так хорошо, как в маджонг, но умел. В прошлой жизни, когда скучал вечерами, перебирал карточные игры на телефоне.

Первые партии прошли ровно. Рыбаков играл агрессивно, часто повышал ставки, блефовал. Шестов, напротив, осторожно, просчитывал ходы. Гуляев ошибался, злился, пил коньяк и злился ещё больше. Бородач играл спокойно, почти механически. Ни лишних жестов, ни эмоций. Он сбрасывал карты, когда нужно, брал прикупы, когда выгодно. И выигрывал. Не каждый раз, но чаще других.

Я старался не привлекать к себе внимание и не пялиться на него. Но что-то в его лице не давало мне покоя. Было что-то неуловимо знакомое.

— Везёт же некоторым, — буркнул Гуляев, проиграв крупную ставку.

— Не везёт, — ответил бородач, поправляя очки. — Просто считаю.

Я смотрел на него, стараясь запомнить каждое движение. Он тасовал карты кончиками пальцев, не спеша. Наконец, купец из Охотска позволил себе лёгкую улыбку.

— Ваша ставка, — сказал Кузнецов, поворачиваясь ко мне.

Но я ответил не сразу. Ещё секунду, я вглядывался в лицо нашего шпиона. Из-за очков и бороды я всё никак не мог этого заметить, но улыбался он также как, и Ковалёв. Отметив эту схожесть, я сразу же заметил и остальные. Тонкие губы, прямой нос, почти девичьи тонкие брови и длинные ресницы. Даже цвет глаз тот же.

Ковалёв застрелился, потому что шпионом был его родственник. Судя по возрасту и внешнему сходству, родной брат.