Известие, принесённое Тынэ, разлетелось по Петропавловску быстрее, чем мне бы хотелось. Люди начали толпиться, собирая вещи и разбредаясь кто куда. В то время, как нам была нужна спланированная и чёткая эвакуация, в городе начались бестолковые шатания.

Генерал Завойко выслушал меня в своём кабинете, теребя эполет. Он долго молчал, а потом спросил:

— Старик этот когда-нибудь ошибался?

— Не знаю, Ваше Превосходительство. Но ительмены на этой земле живут дольше нас. Они видят то, чего мы не замечаем.

Завойко снова замолчал, потом велел адъютанту собирать офицеров на совет.

В просторной избе, где пахло махоркой и сыростью, собрались командиры батарей, капитан «Авроры», интенданты и несколько опытных камчатских промышленных. Генерал говорил сухо:

— Сведений точных нет. Но бережёного Бог бережёт. Приказываю: все пороховые погреба укрепить, бочки с порохом поднять на верхние ярусы, обложить мешками с песком. Пушки на батареях снять с лафетов, перевезти вглубь, подальше от воды. Оставить только сигнальные. Амбары с провиантом перенести на Сигнальную сопку. Госпиталь тоже туда же. Тех раненых, что к весне в бой вступить не смогут, перевозить в последнюю очередь. Корабли снарядить и увести в безопасное место, там на якорь встать.

Капитан «Авроры», седой моряк с обветренным лицом и красным носом, крякнул:

— Василий Степанович, а ежели тревога ложная? Люди за зиму и так измотаны. Такую работу поднимать, а вдруг ничего не случится?

— А ежели случится, капитан? — Завойко посмотрел на него в упор, и тот даже отодвинулся. — Вы готовы отвечать за каждую душу?

Капитан промолчал. Часть офицеров начала тихо переговариваться, но возражать не стала. Зато тут же встрял интендант, толстый майор с вечно потным лицом:

— Ваше Превосходительство, позвольте заметить. Ительмены, народ тёмный, суеверный. Мало ли что им померещится. А мы из-за этого весь гарнизон на уши поставим? Солдаты ропщут, бабы паникуют. Вы только посмотрите, что на улице творится!

— Значит, это вы, майор, готовы взять на себя ответственность? — спросил Завойко ледяным тоном.

— Я… я только к тому, что…

— Что вы готовы поставить на кон жизнь наших людей?

Майор замолчал, уткнувшись взглядом в стол. Тогда Завойко повернулся ко мне:

— Ты, Жданов, сам с ними говорил. Объясни господам офицерам, почему мы должны верить камчадалу.

Я шагнул вперёд, к столу, и оглядел собравшихся. Лица у всех были хмурыми и недоверчивыми. Капитан «Авроры» крутил в руках отсыревшую папиросу, артиллерийский полковник барабанил пальцами по столу, интендант пыхтел да раздувал щёки.

— Господа, — сказал я. — Я не шаман, не учёный и не пророк. Я просто казак, который три года прожил в тайге и видел, как местные народы чувствуют то, чего мы не замечаем. Ительмены не гадают на кофейной гуще. Они следят за приметами и эти приметы проверены веками.

Интендант хмыкнул, но я продолжал:

— За день до большой бури собаки начинают выть и прятаться. Перед сильным паводком вода в колодцах становится горькой, а из-под земли вылезают черви. Если долго не было дождя, а мох на камнях вдруг отсырел, жди перемены погоды. Это не суеверия, а наблюдения.

Капитан «Авроры» поднял голову:

— А что именно твои ительмены услышали? Старик сказал «земля говорит». Что это значит?

— Он мог услышать подземный гул, который наши уши не различают, — ответил я. — Или заметить, что вода в реке отступила от берега раньше обычного. Или увидел, как птицы улетели в глубь материка, а рыба ушла на глубину. Но он не умеет объяснить это так, как мы. Он говорит «земля сказала», потому что для него всё, что он видит и слышит, это голос земли.

Артиллерийский полковник крякнул:

— А что, и на Кавказе так было. Местные перед обвалами всегда предупреждали. Мы поначалу смеялись, а потом полк в ущелье завалило. С тех пор я таких вещей слушаю.

Интендант ещё попытался возразить:

— Ну, сравнили тоже, обвал и землетрясение…

— А разница? — спросил полковник. — И там, и там земля ходуном ходит. И там, и там люди гибнут.

Капитан «Авроры» помолчал, потом спросил:

— Казак, ты уверен?

— Я уверен, что если мы не подготовимся, а беда случится, — я посмотрел на капитана, — то отвечать нам будет не перед генералом, а перед Богом и теми, кого мы не спасли.

— А может, просто совпадение? — усомнился кто-то из младших офицеров.

— Может, — ответил Завойко. — А может, нет. Я не хочу рисковать, и не услышал пока ни одного разумного довода против.

— Казак дело говорит, — сказал наконец капитан «Авроры».

Артиллерийский полковник закивал и вскоре к ним присоединились и младшие офицеры. Возражений больше не последовало.

На следующее утро Петропавловск гудел, как потревоженный улей. Солдаты таскали мешки с мукой на сопку, матросы перекатывали пушечные ядра подальше от берега. Бабы выволакивали из изб узлы с тряпьём и посудой, ребятишки тащили кто ведро, кто кочергу.

Я подошёл к Третьей батарее, где лейтенант Максутов, ещё не оправившийся от раны, но уже вставший на костыли, лично руководил работами. Он хрипел, раздавая команды, и его голос то и дело срывался на петуха:

— Пушки в тыл! Лафеты разобрать! Брёвна перетащить к Никольской сопке, живо! Живо, я сказал!

— Ваше благородие, — крикнул какой-то канонир, — а ежели мы лафеты разберём, а потом англичане приплывут? Чем палить?

— А ты, умник, из ружья пали! — рявкнул Максутов. — Или в штыки ходи! Пушки дело наживное, да и не проберутся англичане через лёд!

Я кивнул своим поварам, чтобы начинали уже скорее таскать да грузить мешки. Когда поднёс Максутову кружку сбитня, он отпил, поморщился и спросил:

— Жданов, а ты с кем из стариков камчадальских говорил?

— Это, ваше благородие, вроде ительмены, а не камчадалы…

— Да хоть греки, Жданов, ты ближе к сути.

— С Шарахом. Старейшиной их.

— Шарах… — Максутов покачал головой, глядя на море. — Помню, он ещё при обороне на перешейке с нами был. Его внука убили, царство небесное.

Ительмены, услышав о приказе генерала, сами пришли помогать. Тынэ привёл десяток своих родичей с длинными, низкими нартами. Их коренастые и косматые собаки казались злыми волками, но слушались хозяев без единого слова. Кынэ хлопотал с упряжкой, поправляя ремни, и всё приговаривал что-то. То ли ругался, то ли ласково уговаривал.

Мои амбары опустели наполовину. Муку, крупу, сушёную рыбу и юколу мы перетаскивали на Сигнальную сопку.

Семён Иванович, наш фельдшер, организовал перенос госпиталя. Раненых, которых после обороны осталось ещё много, перевозили на нартах, укрывая оленьими шкурами. Он подошёл ко мне, перевязывая на ходу какого-то матроса, и сказал:

— Митя, ты главное, чтобы вода была. Много воды. Если колодцы засолит, мы без неё пропадём.

— Уже готовлю, — ответил я. — Бочки наполняем, на сопку ставим. Сверху рогожей накрываем, чтобы пыль не летела.

— Смотри, — он кивнул и пошёл дальше, что-то бормоча про карболку и бинты.

— Вас же что-то ещё беспокоит, Семён Иванович? — догадался я.

Фельдшер устало вздохнул, оглядывая госпиталь.

— Раненных больно много, братец. Перевозить их сложно, там потревожишь, шов разойдётся. Уронишь, не дай Бог, ещё хуже станет. Да и не в приоритете они, сам понимаешь. Боюсь, можем и не успеть за несколько дней весь госпиталь перевезти.

Я покачал головой. К сожалению, именно здесь, я мало чем мог помочь. Даже баранины не было, чтобы наварить бухлера. Давно известного мне целебного бурятского супа, ускоряющего заживление ран.

Через три дня, уже после заката, собаки завыли. Сначала одна. Тоскливо и тонко, будто резали её. Потом другая, третья, а потом вся стая ительменов подняла такой вой, что мороз пошёл по коже. Люди повыскакивали из землянок, крестились, спрашивали друг у друга: «Что за напасть?» Тынэ выбежал ко мне, вглядываясь в сторону океана, и сказал очень тихо. Так, чтобы только я и мог его услышать:

— Земля поёт.

Я стоял рядом, сжимая в руке револьвер. Ничего не было слышно, только вой собак да ветер, посвистывающий в щелях. Но через минуту мне показалось, что под ногами дрожит земля. Едва заметно, как от проезжающей телеги. Или просто показалось?

Гаврила Семёнович выскочил из землянки, на ходу застёгивая портупею, и закричал:

— Уходите на сопку! Все на сопку! Живо, черти!

Мы бросились к Сигнальной. Солдаты хватали детей, женщины тащили оставшиеся узлы, матросы катили бочонки с порохом, ругаясь на чём свет стоит.

На сопке было тесно. Люди жались друг к другу, глядя вниз, на город, на бухту. Луна скрылась за тучами, и стало так темно, что я не видел своей руки. Вой собак стих, и наступила тишина.

Гришка тронул меня за плечо, прошептал:

— Мить, а если они ошиблись? Если ничего не будет?

— Тогда помолимся и пойдём спать, — попытался отшутиться я.

А потом земля ахнула.

Я не успел ни вскрикнуть, ни перекреститься. Просто в один миг мир перестал быть твёрдым. Сначала короткий и резкий толчок, будто великан ударил по земле кулаком. Я упал на колени, удержавшись за камень. Вокруг кричали. Кто-то молился, кто-то ругался. Фёдор рявкнул:

— Лежать, не вставать! — и сам же тут же сполз по склону, но его подхватили под руки.

Потом пошли толчки поменьше, и земля низко загудела, как живой зверь. Гул шёл не сверху, не снаружи, а из-под ног и казалось, что весь Петропавловск сейчас разверзнется и провалится в преисподнюю.

Над сопкой взметнулась пыль, посыпались мелкие камни. Где-то внизу, в городе, со звоном лопнули последние стёкла. Те немногие, что уцелели после бомбардировки. Затрещали брёвна, заскрипели нарытые крыши. Земля ходила ходуном, как палуба корабля в шторм. Я стоял на четвереньках, чувствуя, как вибрация поднимается от ладоней к локтям, к плечам, к зубам.

— Господи, спаси и сохрани! — запричитала какая-то баба.

— Молчать! — рявкнул Завойко, появившийся на гребне. — Стоять! Не бегать! Смотреть под ноги!

Толчки постепенно стихали, но земля не успокаивалась. Она дрожала мелкой, противной дрожью, как в лихорадке. И тут кто-то крикнул с нижней точки:

— Вода! Вода уходит!

Я поднял голову и посмотрел вниз. Бухта, ещё секунду назад полная чёрной воды, обнажала дно. Это было невероятно и противоестественно. Море отступало, как живое существо, сжимающееся перед прыжком. Песок, галька, ржавые якоря, обломки досок, всё это открылось нашим глазам.

— Вон! Вон она идёт! — закричал Гришка.

Чёрная стена, высотой с трёхэтажный дом, шла на Петропавловск. В темноте она казалась не водой, а движущейся горой, медленной и неумолимой. Моей единственной мыслью было: «Слава Богу, что детей генерал отправил на гребень самыми первыми и в город больше не пускал.»

— Все наверх! — заорал Завойко. — Выше! На самый гребень! Хватайте упавших, баб хоть на плечи закидывайте!

Мы бросились вверх по склону, цепляясь за камни, за корни чахлых берёз, за всё, что попадалось под руку. Кто-то упал, его подхватили, потащили дальше. Я услышал, как Фёдор крикнул: «Держись, мать!» и, судя по всему, выдернул из грязи какую-то бабу.

И тут я вспомнил.

— Семён Иванович! — закричал я, оглядываясь. — Где фельдшер?

Гришка, бежавший рядом, мотнул головой, тяжело дыша:

— В госпитале! Он сказал, что раненых не бросит! Там ещё двое, кого не успели вывезти!

— Двое⁈

— С одной ногой на всех! — как всегда не вовремя включилось мрачное чувство юмора Григория.

Я выругался сквозь зубы и рванул вниз, скользя по камням, сдирая ладони. Гришка что-то крикнул вслед, но я уже не разбирал слов.

Госпиталь стоял на пригорке, но слишком близко к берегу. Я влетел в дверь, когда пол уже ходил под ногами. Внутри было темно, пахло карболкой, кровью и ладаном, который отец Никодим оставил в прошлый раз. Семён Иванович, белый как мел, возился с двумя ранеными, которые не могли идти.

— Бросайте всё! — заорал я. — Уходим!

— Не брошу! — огрызнулся он, не оборачиваясь. — Помогай!

Мы схватили одного раненого (того, что без обеих ног) и выволокли на крыльцо. Волна неумолимо приближалась. Второй раненный, тот, что без одной ноги, сидел на койке и тихо шептал «Отче наш».

— Неси его! — крикнул Семён Иванович, подхватывая безногого на спину.

Мой одноногий оказался лёгким, будто подросток. Раненый вцепился мне в плечи, зашептал:

— Спаси, Господи, спаси.

Мы побежали. Вода догоняла. Я слышал, как она обрушивается на город, как все тонет в гуле и грохоте. Навстречу нам из темноты выскочил Тынэ с верёвкой. Он что-то крикнул на своём языке, потом по-русски:

— За мной! На сопку! Быстро!

Мы карабкались по скользким камням, цепляясь за протянутую верёвку. Одногогий на моей спине тяжело дышал, вцепившись в плечи. Сзади шлёпал по грязи Семён Иванович, таща своего раненого.

Стена воды спешила за нами, даже не думая останавливаться.

— Давай! — заорал Тынэ. — Хватайся, казак!

Мы ввалились на гребень, когда волна ударила в основание сопки. Внизу всё хрустело, ломалось и тонуло. Брёвна, лодки, обломки заборов. Всё закружилось в чёрной кипящей массе. Я упал на колени и перекрестился.

Семён Иванович рухнул на землю, тяжело дыша, и даже не попытался встать. Его безногий всё никак не мог прийти в себя, и только дрожал от ужаса. Я опустил своего одноногого на шкуру, которую подстелили женщины. Раненый открыл глаза, прошептал:

— Живой…

— Живой, — ответил я, вытирая лицо рукавом. — Живой, брат. Хорошо пробежались, да?

Раненый, сквозь слёзы, рассмеялся. Ко мне подошёл Григорий. Хлопнул меня по плечу, но ничего не сказал.

Утро выдалось хмурым, но безветренным. Океан, будто устыдившись вчерашнего буйства, лежал ровный и серый. На берегу уже копошились люди. Мы спустились и встали в цепочку от причалов до сухой земли: подавали уцелевшие доски, вытаскивали бочки с солониной, отвозили добро подальше от воды на ительменских нартах. Грязь чавкала под ногами, в воздухе пахло гнилой рыбой и мокрым деревом.

Фёдор, закатав штаны выше колен, стоял по пояс в ледяной воде и выуживал багром утопший ящик с патронами. Гришка крикнул ему:

— Эй, богатырь, не замёрз? А то, гляди, простудишься, Семён Иванович тебя клизмой лечить будет!

— А ты полезай, проверь! — рявкнул в ответ Фёдор, но в голосе его смеялось. — Только штаны сними, чтобы не замочить!

— Я и так голый! — засмеялся кто-то из матросов.

— Тогда покажи! — подхватили в цепочке.

Кынэ, промокший до нитки, возился с упряжкой, распутывая постромки. Его псы, успокоившиеся после вчерашнего, тыкались носами в мокрый песок, вынюхивая что-то съестное, и то и дело пытались стащить друг у друга какую-то рыбину.

Тынэ таскал брёвна вместе с нашими солдатами, а они беззлобно переругивались.

— Эй, камчадал, легче бери! — крикнул какой-то матрос, у которого бревно едва не выскользнуло из рук.

Из-за угла уцелевшей церкви вышел отец Никодим. Он был без рясы, в простой холщовой рубахе, подпоясанной верёвкой, и в чёрных, заляпанных глиной портах. Он нёс на плече тяжёлую доску, вторым концом которой волочил Семён Иванович.

— Батюшка, вам бы молиться, а не брёвна таскать, — сказал я, подходя.

Отец Никодим опустил доску на землю, вытер пот рукавом, который мгновенно стал мокрым и грязным.

— Мне Писание это в первую очередь велело! — Он усмехнулся, а потом, прикрыв глаза, процитировал. — Лучше трудись, делая своими руками полезное, чтобы было из чего уделять нуждающемуся.

Мы таскали доски, выпрямляли покосившиеся столбы, подпирали стены. Ительмены принесли свои топоры и тёсла, и работа закипела быстрее. Кто-то из солдат затянул тихую песню. Подхватили её и другие. Даже Кынэ, не зная слов, прищёлкивал языком в такт и даже притопывал.

Отец Никодим, присев передохнуть на бревно, достал из кармана краюху чёрного хлеба. Разломил пополам, одну половину сунул в рот, вторую протянул рядом сидевшему Тынэ.

— На, подкрепись. Ты сегодня больше всех мешки таскал.

Тынэ взял, откусил, поморщился.

— Кислый у вас хлеб.

— Зато сытный, — отец Никодим усмехнулся, хлебнул из фляги.

Тынэ промолчал, но доел хлеб, не оставив ни крошки. Потом достал из-за пазухи вяленую рыбу, разломил и протянул половину отцу Никодиму.

— На, подкрепляйся, поп. Твой хлеб без рыбы, не еда.

Отец Никодим взял, кивнул, перекрестился и откусил. Я улыбался, глядя на них, но к сожалению, не мог долго наслаждаться этой идиллической картиной.

Солнце поднялось выше, пригрело, и даже воздух стал мягче. Люди работали, перекликались, смеялись. К обеду расчистили проход к колодцу. Семён Иванович, оправившийся после вчерашнего, проверил воду. Опустил в ведро кружку, поднёс к свету, понюхал, потом осторожно отпил.

— Чистая, — сказал он. — Слава Богу, не засолило.

Я поставил котёл, заварил толкушу из рыбной муки, с тюленьим жиром и горстью сушёной черемши. Ительмены принесли вяленую рыбу и ещё какие-то корешки, которые они ели сырыми. Ели все вместе, сидя на брёвнах, макая сухари в горячий жир. Отец Никодим сидел в центре, благословил еду, и никто не спешил, не толкался.

К вечеру первую избу накрыли крышей. Не ахти какой, из сырых досок, кое-как подогнанных, с дырами, которые потом законопатят мхом. Но жить можно. Завойко, обходя работы, остановился, посмотрел на ительменов, на солдат да на попа с мозолями на руках.

— Молодцы, — сказал он. — Спасибо, братцы.

И пошёл дальше, не оглядываясь.

А мы остались. Фёдор, наконец, вылез из воды, синий, но довольный, и сразу направился к костру греться. Кынэ укладывал собак в нарту, готовясь к ночёвке, и тихо переговаривался с ними. Казалось, они понимали каждое слово.

— Завтра продолжим, — сказал я, глядя на уцелевший крест церкви, который сверкал в лучах заката.

— А сегодня, слава Богу за всё, — кивнул отец Никодим.

А ещё через пару дней, когда основную грязь расчистили и Петропавловск понемногу оживал, случилась новая напасть.

Мы разбирали завал у северной оконечности гавани. Там, где волна смешала с песком обломки разбитого склада и чьи-то жалкие пожитки. Народу собралось много: солдаты таскали брёвна, матросы выуживали из воды уцелевшие сети, бабы собирали щепки на растопку. Ительмены, как обычно, работали молча и споро. Кынэ возился со своей упряжкой, перетаскивая тяжёлые ящики, а Тынэ вместе с Гришкой разгребал доски у самой кромки прибоя.

— Слышь, Митька, — окликнул меня Гаврила Семёнович, когда я проходил мимо с ведром гвоздей. — Иди-ка сюда. Тут такое…

Я подошёл. Урядник стоял над телом, наполовину присыпанным мокрым песком и щепой. Мужчина был невысоким, коренастым, в простой крестьянской поддёвке, какие носили многие камчатские промышленные. Лицо разбито, руки сведены судорогой. Ничего примечательного. Таких здесь, после цунами, нашли уже с десяток.

— Ну и что? — спросил я.

— А ты погляди, — Гаврила Семёнович кивнул на ноги покойного.

Сапоги. Обычные, на первый взгляд, чёрные, кожаные, с высокими голенищами. Но Гришка, присевший на корточки, уже ковырял пальцем подошву, выковыривая песок.

— Точно, Жданов, — сказал он, поднимая на меня глаза. — Гвозди. Двумя рядами. И рисунок… не наш.

Я присел рядом. Действительно, подошва была утыкана гвоздями с широкими шляпками. В два ряда, да ещё и в шахматном порядке, образуя частую сетку. И на каблуке была железная подковка, прибитая так же, двумя рядами.

Русские сапожники так не делали. Наши казачьи сапоги подбивали одним рядом гвоздей, и то не всегда, когда экономили железо. Здесь же была видна рука мастера, привыкшего шить обувь для армии.

— Это не наш, — тихо сказал я. — Это британский амунишник.