«Форт» затонул на глазах у всего гарнизона, «Эвридика» и «Облигадо» стояли в бухте под русскими флагами, ожидая призовых команд. Но праздновать было некогда. Рана, которую нанёс враг, требовала лечения.

Медленно тянулись недели, во время которых мы гадали, когда союзный флот вернётся с новыми силами. Снег сошёл, сопки покрылись первой зеленью, по Авачинской губе зашныряли рыбацкие лодки. Петропавловск медленно, с натугой, возвращался к жизни.

Мы чинили батареи. На самом деле, мы чинили вообще всё, потому что рук не хватало, но батареи были задачей первостепенной. Артиллеристы с «Авроры» и «Двины» каждый день таскали ядра, меняли подгнившие лафеты, продували замки.

Кирки и лопаты звенели с утра до вечера, сооружались всё новые укрепления, хотя казалось бы, окопаться ещё сильнее просто невозможно. Казаки помогали, кто чем мог. Фёдор таскал брёвна, Терентьев руководил восстановлением брустверов, Гаврила Семёнович учил новобранцев стрелять из трофейных французских ружей. Казалось, что с его опытом службы, старый урядник испробовал всё, что резало, рубило и особенно стреляло.

Я же кормил людей. Провиант подходил к концу, но ительмены поставляли свежую рыбу, а охотники из камчадалов приносили нерпичье мясо. Мои котлы дымились от зари и дотемна. Теперь я варил не только толкушу и бухлер, но и французские супы, из трофейных продуктов. Это стало для меня своеобразным отпуском, к тому же французский пленный судовой кок оказался мужиком незлобливым и весьма приятным. Помогал, подсказывал, не без помощи Семирадского. Конечно, столько блюд из лука, я ещё не готовил.

Аркадий со своими изгоями окончательно влился в гарнизон. Они уже не держались особняком. Жили в казарме у причала, работали в порту, помогали на батареях. Старуха с клюкой стала притчей во языцех, она знала все местные приметы и предсказывала погоду точнее капитана «Авроры».

Эльвель жила с ними, и Гришка пропадал в их казарме всё чаще. Ребёнок её, Илья, уже сидел на руках не только у матери, но и у казаков. У Терентьева с его мягкой улыбкой, у Фёдора, который опасался брать младенца своими огромными лапами, будто боялся раздавить.

Однажды я спросил Гришку, сидя у костра:

— Что, нравится тебе ительменская кухня?

Гришка хмуро покосился на меня.

— Это у тебя, Жданов, всё на уме еда да еда.

— А что у тебя?

Он не ответил, только глянул куда-то в сторону и уткнулся носом в читаный-перечитанный журнал. Но я заметил, как на его лице на мгновение появилась совсем не казачья, а почти детская улыбка. Он смотрел в ту сторону, где в дверях казармы показалась Эльвель с малышом.

— Ладно, — сказал я. — Твоё дело.

В середине июня, когда в бухту уже начали приходить наши корабли, Завойко позвал меня и Гришу в свой кабинет.

— Жданов, это тебе, — он протянул плотный лист с гербовой нитью. — От твоего штабс-капитана. Вслух читай, чтобы вы тут как два истукана друг дружке письмо не передавали.

Я улыбнулся Григорию и заглянул в письмо. Почерк действительно принадлежал Алексею Алексеевичу, быстрый, размашистый, но разборчивый. Я читал, а внутри нарастало тепло, смешанное с тревогой. Голос мой дрогнул, когда я начал читать вслух.

— Жданов, пишу тебе из Иркутска. Новости есть и радостные, и тревожные.

Григорий хмыкнул, очевидно уязвлённый, что штабс-капитан обращался ко мне, а не к нему.

— Первое, — продолжал я. — Генерал-губернатор Муравьёв заключил с Цинской империей договор, по которому земли к северу от Амура отходят России на вечные времена. Теперь у нас свободные руки, и он может выдохнуть.

Я задумался, пытаясь вспомнить когда в моём времени заключили такой договор. Учил же в школе, но столько лет прошло. Неужели, мы ускорили этот процесс, нашими действиями на Амуре?

В любом случае, Гриша довольно усмехнулся и явно обрадовался. Это была новость, которой мы ждали слишком долго. Наша земля становилась нашей по закону.

— Второе: вдохновлённый нашей победой под Петропавловском, — я отвлёкся от письма. — То, что в скобках тоже читать?

— Господи, Жданов, ну конечно читай, — улыбнулся Завойко.

— Далее в скобках: «и особенно захватом французского брига», — я сделал паузу. — Муравьёв отправляет вам подкрепление. В ближайшее время ждите корвет «Оливуца», транспорты «Иртыш» и «Байкал» с солдатами, порохом, ядрами и провиантом. Также, возможно, винтовую шхуну «Восток». Держитесь, помощь идёт.

Григорий присвистнул, Завойко строго на него поглядел.

— Корвет, два транспорта, шхуна… — Гордеев покачал головой. — Муравьёв не шутит.

— Дальше, — уже с улыбкой сказал Завойко.

— Третье и главное: Муравьёв уже отправил бумаги атаману Травину с настоятельной рекомендацией произвести тебя и Гордеева в урядники. Завойко, со своей стороны, тоже написал ходатайство. Так что ждите повышения.

Гришка вдруг покраснел. Я впервые видел его таким смущённым и растерянным, будто не знал, куда деть руки. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но смог выдавить из себя только:

— Спасибо, ваше превосходительство.

Я тоже поблагодарил Завойко, и потом дочитал последние строки:

— Сам я, как только закончу дела в Иркутске, отправлюсь в Петропавловск. Вероятно, к осени. Держитесь. А. А.

Следующее утро выдалось ясным, но ветреным. С моря тянуло холодом, над сопками кружили чайки. Мы с Умкой вышли из землянки, оставив Барса досыпать у печи. Тигр последние дни ленился и вылезал только к еде.

— Куда? — спросил я, застёгивая тулуп.

— Погуляем, — ответила Умка, беря меня под руку. — Редко ты бываешь свободным.

— Завойко дал день отдыха. Сказал, что продолжим подготовку к обороне завтра.

— Вот и используй.

Мы пошли к причалу, потом свернули на тропу, огибавшую казарму ительменов. Умка молчала, но я чувствовал, что она смотрит на меня, изучает. Так она делала всегда, когда хотела что-то спросить, но не решалась.

— Говори уже, — сказал я.

— Что?

— Ты о чём-то думаешь.

Она усмехнулась, отвела взгляд.

— О Гришке.

— О Гришке? — удивился я. — С чего вдруг?

— Он изменился, — сказала Умка. — Ты не замечал?

— Да за ним угонишься.

— Посмотри туда, — покачала она головой и кивнула в сторону казармы.

Я послушался и замер.

У крыльца, на лавке, сидел Гришка. На руках у него был ребёнок, Илья, сын Эльвель. Мальчик, которому едва исполнилось два, вертелся, хватался за Гришкины усы да тянул шапку. А Гришка… улыбался. Не своей обычной, хмурой улыбкой, а какой-то растерянной, почти детской.

— Вот те раз, — выдохнул я.

— Вот те раз, — повторила Умка, и в голосе её слышалась усмешка.

Эльвель стояла рядом, прислонившись к косяку. Она не была занята делом, а просто стояла и смотрела. Смотрела на Гришку. И лицо у неё было… я не знал, как назвать это выражение.

Я хотел подойти, но Умка удержала меня за рукав.

— Не надо, — шепнула она.

— Почему?

— Дружок твой дурной, забыл? — улыбнулась она и сверкнули ледяные глаза анкальын.

Гришка вдруг поднял голову и заметил нас. И в ту же секунду его лицо окаменело. Он резко встал, сунул ребёнка Эльвель, поправил гимнастёрку. Даже шашку тронул, будто проверял, на месте ли.

— Чего уставились? — буркнул он, но в голосе не было привычной злости. Скорее смущение.

— Ничего, — ответил я. — Гуляем.

— Гуляйте дальше.

Он развернулся и почти бегом ушёл за угол казармы. Эльвель осталась стоять с ребёнком на руках. Она покраснела, опустила глаза.

— Пойдём, — сказала Умка, потянув меня прочь. — Не смущай их.

— Я ничего не сказал.

— Ты тоже у меня дурной, железный человек.

Мы свернули на другую тропу, к морю. Ветер бил в лицо, чайки кричали над головой. Умка молчала, с улыбкой глядя на море.

— Чего ты? — спросил я.

— Да прекрати ты болтать, просто стой и наслаждайся.

Я снова послушался и ни о чём не пожалел.

Вечером у причала разожгли большой костёр. Такие костры теперь жгли часто. После тяжёлой работы, чтобы согреться, поговорить и побыть вместе.

Я сидел на бревне, Умка рядом, положив голову мне на плечо. Барс, наконец, вылез из землянки и устроился у наших ног, лениво щурясь на огонь.

Народу было много. Казаки, ительмены, камчадалы, даже пришедшие что-то продать коряки. Кто-то пел, кто-то рассказывал байки. Но я смотрел на Гришку и Эльвель.

Они сидели поодаль, на другом конце бревна. Между ними было расстояние, ровно такое, чтобы никто не подумал лишнего. Но я заметил, как Эльвель то и дело поглядывает на Гришку, а он, делая вид, что смотрит на угли, украдкой косится на неё.

— Холодно, — сказала Эльвель тихо, кутаясь в тонкий платок.

Гришка, не говоря ни слова, снял свою куртку и протянул ей. Она замялась, но взяла, накинула на плечи. Куртка была ей велика, рукава болтались, но она улыбнулась.

— Спасибо, — прошептала она.

— Не за что, — буркнул он и отвернулся, сделав вид, что ему жарко.

Умка толкнула меня локтем.

— Видишь? — шепнула она.

— Вижу.

— А ты так никогда не делал.

— Ты опять меня дразнишь.

— Умнеешь, железный человек, — прыснула Умка.

В какой-то момент Эльвель потянулась к огню, чтобы подбросить ветку, и её рука коснулась руки Гришки. Он вздрогнул, отодвинулся, но не далеко. Эльвель покраснела, опустила глаза.

— Прости, — сказала она.

— Ничего, — ответил он хрипло.

И снова замолчали.

Позже, когда люди разошлись, мы остались вчетвером. Гришка и Эльвель сидели ближе, чем в начале. Их плечи почти касались. Гришка держал в руке прутик, водил по пеплу, чертил что-то. Эльвель смотрела на его руки.

— Что рисуешь? — спросила она.

— Так, — ответил он. — На память.

Она склонилась, разглядывая. Я тоже потянулся вперёд и увидел, что Гордеев рисовал дом. Бревенчатый, с трубой, из которой шёл дым. Рядом река. И две фигурки: большая и маленькая.

— Это где? — спросила она.

— На Амуре, — ответил Гришка. — Там будем жить. Если ты…

Он не договорил, отвернулся.

Эльвель положила руку на его ладонь. Мы с Умкой старались не дышать, чтобы не спугнуть. Гришка вздрогнул, но не отдёрнул.

— Я поеду, — сказала она. — Я уже решила.

Он повернулся к ней, и я увидел его глаза. В них не было былой уставшей озлобленности и мрачности. Только тепло и почти мальчишеский испуг.

— Не передумаешь?

— Не передумаю.

Он кивнул, сжал её пальцы. На секунду, не больше. Потом отдёрнул руку, встал.

— Пойду, — сказал он. — Завтра рано вставать.

— Иди, — ответила Эльвель, но в голосе её было сожаление.

Он ушёл в темноту. Эльвель осталась сидеть, глядя на потухающий костёр.

Умка вздохнула.

— Молодые, — сказала она.

— Мы буквально одного возраста, — ответил я.

— Нет, — покачала она головой. — Ты помнишь свою первую душу, а со мной она говорит во снах. Иногда мне кажется, что мы с тобой уже седые старики.

— Может быть.

Мы помолчали. Вдалеке, с фрегата «Аврора», донеслась команда «отбой». Ночь вступала в свои права. Умка встала, потянула меня за руку.

— Пойдём. Завтра много дел.

Я поднялся, Барс тоже. Мы пошли к землянке, оставив Эльвель одну у костра. Она сидела, глядя на угли, и улыбалась.

Собирались в конечном итоге три дня. Не потому, что долго грузились, а просто не хотелось расставаться. Казаки чинили упряжь, прощались с ительменами, обменивались подарками. Кто-то дарил нож, кто-то берестяной туесок с икрой. Гришка ходил сам не свой. Всё поглядывал в сторону казармы, где суетилась Эльвель.

— Помочь? — спросил я, когда застал его сидящим на бочке и бесцельно крутящим в руках кожаный ремень.

— Нет, — буркнул он.

— А чего тогда сидишь?

— Думаю.

— О чём?

Он покосился на меня, хотел огрызнуться, но передумал. Вздохнул.

— О том, как она там одна. Ребёнка собирает, узлы таскает. А я тут…

— Так помоги.

— Она не просит.

«Да какой же ты у меня балбес, дружище», — чуть было не вырвалось у меня, но я усилием воли заставил себя замолчать. Я был рад, что рана, которую невольно нанесли Грише Фёдор с Агафьей, наконец-то закрылась.

— Она не попросит, — усмехнулся я. — Ты сам предложи.

Гришка встал, одёрнул гимнастёрку и зашагал к казарме. Я не пошёл за ним, пусть сами.

Аркадий пришёл прощаться на второй день. Так быстро повзрослевший и, наконец-то, переросший свою прежнюю подростковую злость и обиду. Пожал руку мне, потом Гришке.

— Ты смотри, — сказал он, глядя на Эльвель. — Если обидишь, я тебя всё равно найду. Хоть на Амуре, хоть в Петербурге. Она из наших, из изгоев.

— Да хватит уже так себя называть, вы давно здесь свои, — вздохнул я. Но Аркадий на меня не смотрел, всё его внимание было сосредоточено на Гордееве.

— Не обижу, — ответил Гришка серьёзно.

Аркадий кивнул, хлопнул его по плечу и отошёл к старухе, которая ждала его у крыльца.

Шарах тоже подошёл ко мне, вместе с братьями Тынэ и Кынэ. Опираясь на клюку, он вгляделся в моё лицо и что-то сказал. Тынэ, уже привычно, с лёгкой улыбкой перевёл:

— Ты хороший казак, — сказал он. — Духи тебя берегут.

— Спасибо, — ответил я.

— И береги их.

Шарах кивнул на Барса, на Умку, на моих казаков. Потом повернулся и ушёл, не прощаясь. Старые люди не любят говорить «прощай». Тынэ и Кынэ задержались ненадолго.

— Я надеюсь, ты нас не забудешь? — спросил младший брат.

Я ничего не ответил, и просто заключил обоих охотников в долгие прощальные объятия.

На второй день сборов я снова заглянул в казарму у причала. Эльвель возилась у печи, а Гришка сидел на лавке с Ильёй на коленях. Мальчонка вертелся, хватал Гришку за нос, за уши, лез пальцами в рот. Я остался в дверях, наблюдая за этой картиной.

— Сиди, — ворчал Гришка, но беззлобно.

Илья не сидел. Он сполз на пол, потом полез обратно, цепляясь за штанину. Гришка подхватил его, пересадил повыше.

— Эх ты, егоза.

— Ага, — подтвердил Илья. Это было единственное слово, которое он говорил твёрдо.

Гришка вздохнул, взял с лавки деревянную ложку, протянул мальчику. Тот ухватился, начал стучать по коленке Гришки. Гришка терпел.

— Не бьёт тебя? — спросил я из дверного проёма.

Гришка поднял голову. Лицо его, обычно хмурое, сейчас было растерянным, будто его поймали за чем-то неприличным.

— Мешаешь, Жданов, — буркнул он.

— Мешаю? — я присел на порог. — Ты вот что, Гордеев. Я тебя, как с Байкала двинулись, ни разу не видел с детьми.

Гришка хотел было огрызнуться, но Илья ткнул ложкой ему в щёку, и он только поморщился.

— Он мать уважить хочет, — сказала Эльвель от печи, не оборачиваясь. — Помогает мне. А ребёнок его слушается.

— Слушается? — усмехнулся я.

— А то.

В доказательство Эльвель взяла Илью на руки, понесла к печи. Мальчик капризно закряхтел, потянулся к Гришке. Тот не выдержал, встал, подошёл.

— Дай его мне, — сказал он Эльвель. — Посидит ещё.

Эльвель улыбнулась, отдала.

— Ты бы осторожней была, Эльвель, — сказал я, поднимаясь. — А то Гордеев может ребеночка-то слопать, когда отвернёшься. Он такой.

— Иди ты, — ответил он.

Я пошёл, но на душе было тепло. Суровый Гришка, который всегда был со всеми на ножах, нянчит чужого ребёнка. И делает это так, будто всю жизнь только этим и занимался.

На третий день, перед самым отъездом, я застал Барса на причале. Он лежал, положив голову на лапы, и лениво щурился на солнце. Рядом, на корточках, сидел Илья. Мальчик тянулся к тигру, но не дотягивался.

— Ага, — говорил Илья так, словно понимает, что делает. Наверное, в своей детской голове, он был уверен, что даёт тигру команду «сидеть» или «лежать».

Барс не двигался. Илья подполз ближе, сел прямо перед мордой. Тигр приоткрыл один глаз, понюхал воздух, чихнул. Илья засмеялся.

— Не боишься? — спросил я, присаживаясь рядом.

— Ага, — ответил Илья. Это слово заменяло ему всё.

— Он с ним с утра возится, — сказала Эльвель, подходя с узелком. — А Барс терпит. Уже и хвостом ему по лицу водил, и лапу на плечо клал. Мальчишке хоть бы что.

Я присмотрелся. Тигр действительно терпел. Более того, он, кажется, даже получал удовольствие. Когда Илья погладил его по носу, Барс прикрыл глаза и заурчал.

— Зверь, а понимает, — усмехнулся Гришка, очевидно уже неотступно следовавший за Эльвель и Ильей.

— Он умный, — сказал я. — Амба, что ты хотел. Злой дух.

Барс чихнул (кажется, в знак согласия) и лизнул Илью в щёку. Тот завизжал от восторга, обхватил тигра за шею и прижался к нему всем телом.

Эльвель охнула, хотела оттащить, но Гришка остановил её.

— Не трогай, — сказал он. — Барс не обидит.

Тигр, словно подтверждая, вздохнул и положил голову обратно на лапы, позволяя мальчишке обнимать себя. Илья довольно засопел.

— Вот так дружба, — сказал я.

— Вот так, — ответила Эльвель, и улыбнулась. Не только ребёнку, но и этому рыжему чуду, что терпело её сына.

Семирадский пришёл в последний вечер. Мы сидели у костра, смотрели на угли. Он долго молчал, потом сказал:

— Боязно мне, Жданов.

— Чего?

— Один остаюсь. Без вас. Без вашей дури.

— Ты не один, — ответил я. — Штабс-капитан скоро приедет. У него на тебя планы.

— Помню я. — Он усмехнулся, но криво. — Всю жизнь обманывал, а тут, на тебе. Честная служба. Даже не знаю, сумею ли.

— Ну, во-первых, обманывать тебе всё равно придется, только в благое дело, — рассмеялся я. — А во-вторых, ты же умный. И не злой. Просто запутался.

Он посмотрел на меня долго, потом протянул руку. Я пожал.

— Спасибо, казак, — сказал он тихо.

— Не за что.

Утром, на рассвете, «Двина» стояла у пирса. Паруса подняты, команда на местах. Берег кипел народом. Ительмены, коряки, камчадалы, все пришли прощаться.

Гришка поднялся на борт первым, протянул руку Эльвель. Она взяла её, Илья у неё на руках, узел за спиной. Шагнула и оказалась на палубе. Ни разу не оглянулась. Только прижалась плечом к Гришке.

— Смелая, — сказала Умка, наблюдавшая за ними.

Мы отчалили. Берег медленно отдалялся. Кто-то на пирсе махал шапкой, кто-то крестился.

— Прощай, Камчатка, — сказал я.

Умка взяла меня за руку. Барс положил голову мне на колени. Гришка и Эльвель стояли у правого борта, прижавшись друг к другу. Илья спал в корзине, укрытый оленьей шкурой.

Понятия не имею, чем были заняты Фёдор с Терентьевым. Видимо решили, что палуба открыта только для парочек, и сами уже представляли встречу с Агафьей и Чуруной.

Камчатка таяла в утреннем тумане. Сопки, порт, дымки над избами — всё становилось воспоминанием. А впереди был Амур и теперь уже официально наш пост. На Камчатке мы сделали всё, что могли.

По крайней мере, я надеялся на то, что следующая глава моей жизни будет сугубо бытовой и романтической, без внезапного нападения каких-нибудь хунхузов.