«Двина» шла вдоль берега, и я не мог оторвать взгляд. Амурские земли не были похожи на Камчатку. Больше никакой чёрной воды с её вечными штормовыми прибоями, а только мутная зелень, крутые повороты рек и топляки, торчащие из воды. Да бесчисленные острова, поросшие ивняком и тополем.

Гришка сидел на перевёрнутой бочке, точил нож о ремень, мерно, со свистом. Терентьев проверял ружья, продувал замки. Фёдор спал, раскинувшись на мешках с мукой, похрапывал так, что матросы крестились. Умка и Эльвель возились с ребёнком в тени парусинового тента. Перепелёнывали, кормили с ложечки болтушкой из сухарей. Барс лежал на носу, свесив большие лапы за борт, щурился на чаек, лениво щёлкал зубами на пролетающую рыбу.

Капитан, коренастый помор с лицом, выдубленным солёными ветрами, стоял у штурвала, покрикивал на рулевого.

— Скоро? — спросил я у него.

Вообще, мы старались не сильно доставать экипаж с дурацкими вопросами. Но увидев материк, я как-то особенно сильно захотел домой. Странно даже, что домом я теперь считал не родную станицу, где остались мать, братишка и сёстры. А наш пост, который должен был уже скоро превратиться в настоящий город. Мы слишком много пережили и слишком много отдали амурской земле, чтобы относиться к ней как-то иначе.

— Да дня два, казак, — ответил капитан, не отрывая взгляда от берега. — Если ничего не случится.

— Что может случиться?

— А ты не болтай под руку, беду не кличь, ничего не и не случится, — хмыкнул помор. Я кивнул и отошёл к своим казакам.

Все были заняты делом и мне просто некуда было себя приткнуть. Я уселся рядом с Терентьевым, взял одно из ружей, повертел в руках.

— Вот ты-то чего маешься? — не выдержал Ваня. — Ладно, мы с Федей, у нас жёны дома, а Умка-то здесь.

— Тоже по дому скучаю, — ответил я.

— Скучает он, — вздохнул Терентьев, но больше ничего не ответил. Нас прервал окрик капитана:

— Гребни по правому борту! Лодки! К оружию!

Я привстал, щурясь от солнца. Из-за лесистого мыса вылетели шесть узких, стремительных джонок. На носу каждой торчала деревянная пушка фальконет. Вёсла взлетали и падали в унисон, вода кипела за кормой. Люди с бронзовой кожей, в тёмных халатах, с кривыми саблями на боку да со старыми ружьями, уже стояли на палубах и готовились к бою. Старшего я сразу приметил, по шапке с красной лентой и лицу перетянутому чёрным платком.

— Хунхузы! — я подхватил первое же ружье, принялся его заряжать.

Мой родной штуцер остался в каюте, а все добытые на Камчатке ружья мы решили оставить местному гарнизону. Им нужнее.

«Двина» принялась разворачиваться боком, команда побежала к пушкам. Вот только она всё ещё была транспортным судном, переоборудованным для войны. На каждом её борту сейчас было по пять пушек, всё остальное оставили для обороны Петропавловска. Пушек на носу и корме и вовсе не было.

Но с хунхузами в переговоры не вступали, они бы попросту воспользовались этим, чтобы хотя бы пара джонок смогла подобраться поближе для абордажа. Так что, капитан скомандовал:

— Левый борт, пли!

Грохнул залп. Ядра ударили в воду, взметнув фонтаны брызг. Первая джонка, шедшая впереди, накренилась, развернулась бортом. Одно из ядер попало прямо в неё, разнеся хрупкое дерево в щепки. Люди полетели за борт, вода окрасилась в красный.

— Есть! — заорал кто-то из матросов.

— Не отвлекаться! — рявкнул капитан. — Заряжай!

Вторая джонка попыталась уйти в сторону, но наша картечь накрыла и её. Вёсла переломились, корпус дал течь, судно медленно погружалось.

Остальные четыре лодки развернулись, пошли врассыпную. Две из них, более осторожные, начали отступать. Но третья и четвёртая, наоборот, прибавили ходу. Они шли прямо на нас, их кормовые фальконеты плевались дымом и железом, но дрянные богдойские ядра ложились с недолётом.

— Абордаж готовят, — сказал Гришка, откладывая нож и хватаясь за ружьё.

— Да это мы с радостью, добро пожаловать, — пожал плечами я.

Мы выстроились у борта, все амурцы. Даже Умка взялась за лук.

Первая джонка подошла на полсотни саженей. Хунхузы начали вести огонь, но их допотопные ружья били куда угодно, только не в нас. После долгой борьбы с британцами, это уже казалось нам шуткой. Гаврила Семёнович махнул рукой:

— Огонь!

Слаженный залп ружей, а потом ещё и несколько точных стрел, остудили пыл хунхузов. Выжившие налегли на вёсла, стараясь отойти подальше. Вторая джонка, тоже стремившаяся сократить расстояние, попала под новый залп наших немногочисленных, но куда более современных и точных пушек.

Картечь снесла полпалубы. Одно из орудий ударило в мачту и та рухнула, накрывая гребцов. Джонка замерла, закачалась на волне, и мы дали новый залп из ружей.

Оставшиеся развернулись, взбили воду, и через минуту скрылись за поворотом. Только пена осталась.

Капитан вытер пот.

— Империя Цин их сама не любит, но раз теперь левый берег Амура наш…

— То и проблемы с оставшимися тут хунхузами тоже наши, — кивнул я.

Пост открылся спустя двое суток. Мы огибали низкий, заросший тальником остров, и я узнал наш частокол. Срубленный из лиственничных брёвен, с вышкой и воротами из толстых плах, он стоял на высоком мысу, где река делала крутой поворот.

Капитан приказал убавить ход, и «Двина» медленно, осторожно, словно кралась, подошла к причалу. Матросы выскочили на берег, закрепили канаты.

Я спрыгнул на доски и ноги чуть не подкосились от долгой качки. Зашагал к воротам. Там уже столпились наши, разглядывая ушедший больше чем на год отряд. Навстречу вышел Травин. Ещё не старый, но явно уставший после зимовки. В бороде его прибавилось седых волос, а под левым глазом красовался новенький, ещё свежий, шрам. Увидев меня, человек которого я оставил сотником, а теперь уже атаман, остановился.

— Жданов! — рявкнул он. — Живой, чёрт⁈

— Живой, Михаил Глебович.

— Как там на Камчатке?

— Да ничего, держимся, — ответил я. — Цунами вот видели.

Амурцы начали окружать своего атамана, он обращался к каждому, смеялся, хлопал по плечу. И тут из ворот выбежала Чуруна, жена Терентьева. Смуглая орочка, с толстой чёрной косой, да в русском уже сарафане. С разбегу бросилась Ивану на шею и так повисла.

— Ваня! — закричала она, плача и смеясь. — Ты чего так долго, ну чего!

Терентьев прижал её к себе, погладил по голове.

— Да чего ты раскричалась…

Он посмотрел на старого следопыта Дянгу, отца Чуруны и моего хорошего друга. Подошёл к нему, ухватился за его плечи. Потом всё-таки не сдержался и крепко прижал тестя к себе. Я тоже, держа Умку за руку, смог пробиться через амурцев к Дянгу. Старик улыбался, глядя на нас четверых, обнимал всех по очереди.

Следом к Фёдору подскочила Агафья. Она только улыбалась во весь рот, но на ручки при всех не просилась. Староверское воспитание оно суровое.

— Худющий-то какой! Не кормили тебя там, не поили… — всё причитала она.

Фёдор усмехнулся, чуть было не обхватил её за талию, но в последний момент одернулся, видать постеснялся.

— Теперь я дома, родная.

Казаки, вышедшие из ворот, обступили нас. Мы обнимались, смеялись, распрашивали друг друга о том, что происходило. Они нас о Камчатке, а мы их о родном Амуре.

Только спустя полчаса мы смогли наконец шагнуть за ворота.

Чуруна уже тащила Терентьева в сторону их избы, что-то быстро говорила ему в ухо. Тот краснел, отмахивался, но счастливый шёл за ней. Терентьев, приметив, что рядом с Гришкой стоит незнакомая ему девушка, да ещё и с ребёнком, выделил им вместо землянки новую избу.

Остаток лета и осень мы провели дружно. Но я всё поглядывал на новую пару, гадая, когда же они наконец сыграют свадьбу. Я точно знал, что с характером Гордеева, предложение он сделал давно.

Но Эльвель долго не решалась. Ходила бледная, с красными глазами. Илья путался в подоле, тянул руки к ложке, требовал каши. Эльвель кормила его, качала на коленях, гладила по голове, но мысли её были далеко. Иногда она начинала говорить по-ительменски, сама с собой, тихо, напевно, и тогда слёзы текли по щекам, но она их не вытирала.

— Боюсь я, — ответила она однажды прямо, когда мы с Умкой зашли к ним в гости. Гришка сидел рядом мрачный.

— Да чего боишься? — спросил Гришка, стараясь не выдать голосом волнение.

— Что вы другие, — ответила Эльвель. — А я чужая. Что твои казаки будут смеяться, что дети наши будут полукровками, что не примут их ни здесь, ни там.

— У нас так не говорят, — отозвался я, кивнув в сторону Умки. — Мы говорим гураны, и в этом ничего постыдного нет.

— Да на Терентьева с Чуруной посмотри, — сказал Гришка. — Нашла из-за чего переживать.

Эльвель замолчала, погладила Илью по голове.

— У нас и свадьбу играют по-другому. Нужен шаман, нужны костры, нужен старейшина, который благословит. Без этого духи прогневаются, и не будет детей.

— А ты ещё одного хочешь? — засиял Гришка.

Эльвель посмотрела на него как на дурачка, а мы с Умкой постарались скрыть улыбку.

— Ну хочешь мы Семирадского с Камчатки для вас выпишем, — улыбнулся я. — Тамада будет, на вес золота.

— Что такое тамада? — удивилась Эльвель. Я только рукой махнул. — В общем, если вы знаете кого-то, кто может просить у духов.

— Ну ты же крещёная, — вздохнул Гриша.

— Знаю, — тихо ответила она. — Но если Бог есть, то и духи должны быть.

Она посмотрела на меня, потом на Умку, потом уже на Григория. Гордеев только почесал щетину, да развёл руками. Логика была чисто ительменской, и с этой позиции несокрушимой.

Я сразу же вспомнил Хэнгэки и переглянулся с Умкой. Она поняла без слов.

— Есть один человек. Сильный. Духи его слушаются, — сказал я.

— Кто? — спросила Эльвель.

— Хэнгэки, — ответила Умка. — Шаман. Он помог мне, когда я была при смерти. Он знает, как говорить с духами.

— Он страшный, — добавил я. — Но справедливый. Позвать его?

Эльвель колебалась. Гришка взял её за руку.

— Если он поможет тебе не бояться — зови.

На том и порешили. Я сам пошёл к безумному шаману и даже удивился, как вежливо и разумно он отнёсся к моей просьбе. Я даже позволил себе дурацкую надежду на то, что он будет вести себя прилично.

На третий день Хэнгэки появился в лагере. Он шел не спеша, железные подвески на кафтане глухо позвякивали. Корона с четырьмя рогами торчала из меховой шапки. Эльвель, завидев его, сперва побледнела, потом что-то шепнула по-ительменски, затем перекрестился. Безумный шаман повернулся в её сторону и кровожадно улыбнулся.

— Ох, оленята, — пропел он, облизываясь. — Неужто казаки мне жертву приготовили? Грядет праздник, а мне как раз плащ из девичьих волос нужен.

Эльвель пискнула, отступила назад. Гришка вышел вперед, насупившись, но допустил стратегическую ошибку в общении с Хэнгэки. Даже две. Во-первых, воспринял его насмешки всерьёз. Во-вторых, вышел с Илюшкой на руках.

— Каданэ, каданэ, — продолжал юродствовать Хэнгэки. — И ребёночка отдаёте, чтобы я его скушал?

Эльвель из мертвенно-бледной превратилась в пунцовую. Услышав такое про Илью, она схватила с пояса кривой кинжал и бросилась на шамана. Тот расхохотался, взглянул девушке в глаза и только сказал:

— Замри.

Ительменка и впрямь замерла на месте. Григорий подошёл к ней, передал ей Илью и вытащил шашку.

— На меня твои шутки не подействуют.

— А уже и не надо, оленёнок. Ваши души сильны, духи вас любят. Я проведу ритуал, и детки у вас пойдут и храбрые и сильные.

На шум уже собирались люди. Терентьев вышел вместе с женой и тестем. Старик Дянгу смолил трубку да с ухмылкой поглядывал на Хэнгэки. Ему явно нравилось представление, что учудил безумный шаман.

— Ты проверял нас, шаман? — выдохнула Эльвель.

— Я его сейчас так проверю! — не успокаивался Гриша.

— Он всегда такой, — только и сказала Умка. — Но он хороший, просто… в двух мирах живёт.

Эльвель понимающе кивнула.

— Старейшина нужен, — добавила Умка, обращаясь к шаману. — Гриша, ну спрячь железку, в самом деле, отвык уже от Хэнгэки?

— К нему привыкнешь, — буркнул Гордеев, но шашку в ножны убрал.

Хэнгэки усмехнулся, провел пальцем по всё ещё зажатому в руках Эльвель кинжалу.

— Старейшину из себя изображать я не буду. Духи не простят мне обмана. Но шаманом на свадьбе побуду. Ритуал проведу. А чтобы духи не сомневались, пусть Дянгу рядом постоит. Он старый, его предки помнят.

Дянгу подошёл к нам. Поглядел на Эльвель, снова с наслаждением выдохнул дым.

— Дянгу поможет, — сказал он коротко.

Свадьбу назначили через неделю. Хэнгэки остался в лагере. Он спал в пустой землянке, днём сидел у костра, молчал или бормотал что-то на своём языке. Казаки косились, но привыкли.

Когда пришло время, перед новой избой Гордеева разожгли три костра. Хэнгэки встал у среднего, надел корону с железными рогами, взял бубен. Дянгу сел сбоку, накрыл колени медвежьей шкурой, зажал в руке костяный амулет.

Эльвель вышла в ительменском платье, расшитом бисером. Гришка в новой черкеске, подаренной ему лично Травиным, с шашкой на боку.

Хэнгэки поднял руку. В ней он сжимал «оногда», свадебный посох, какой по обычаю вручали нанайской невесте. Навершие его было выковано в форме наконечника копья, инкрустированное серебром, медью и латунью. С посохом когда-то Дянгу и Чуруну отдавал за Терентьева.

— Девушка, — сказал шаман хрипло. — Возьми.

Эльвель шагнула вперёд, приняла посох. Хэнгэки сжал её пальцы на древке.

— Это оногда. Отпугивай духов, когда пойдёшь к мужу. Бей им, если кто встанет на пути.

Эльвель кивнула, сжала посох крепче.

Хэнгэки отступил, взял бубен. С первым ударом, будто земля вздохнула. Со вторым, затих ветер. С третьим, пламя костров взметнулось к небу. Умка крепче сжала меня за руку и заулыбалась.

— Духи, слушайте! — закричал шаман, кружась на месте, выбивая дробь. — Двое пришли и соединиться хотят! Ты, старый Дянгу, подтверди, чисты ли они?

Дянгу поднял амулет, провёл им над головами жениха и невесты.

— Чисты, — сказал он. — Дянгу видит.

— Она ж с ребёночком уже… — шепнул кто-то из казаков и Травин отвесил ему хорошего подзатыльника.

— Тогда пусть подойдут ко мне! — протянул Хэнгэки.

Гришка и Эльвель взялись за руки и обошли вокруг каждого костра три раза. Эльвель держала посох в свободной руке, слегка размахивая им по сторонам. Отгоняла злых духов, как того требовал Хэнгэки. Пламя лизало небо, искры взлетали в звёздную высь. Шаман бил в бубен, Дянгу что-то шептал по-орочски.

Когда круг замкнулся, Хэнгэки поднял руку, требуя тишины.

— Духи приняли. — Он глянул на Эльвель. — Будешь женой. Казак тебя бросит и духи его накажут. Изменит и Дянгу его тень в лесу похоронит.

— Не изменю, — твёрдо сказал Гришка.

— Не бросит, — добавила Эльвель.

Хэнгэки усмехнулся, отложил бубен. Подошёл к паре, взял посох у Эльвель, поднял над их головами.

— Крепче стали? — спросил он. — Кровь к крови, кость к кости. Теперь вы одно.

Он опустил оногда, вручил обратно Эльвель.

— Тогда вы готовы. Завтра сможете пойти к белым жрецам и обручиться по вашему обряду, и духи будут с вами и будут гордиться вами.

Гришка обнял Эльвель и крепко прижал к себе, никого не стесняясь. Дянгу улыбнулся, погладил амулет.

— Теперь духи спокойны, — сказал он.

Я подошёл к Хэнгэки. Шаман смотрел на огонь, тихо постукивая колотушкой по бубну.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что, оленёнок, — ответил он. — Должок с тебя ещё один, помни.

— Помню.

— Когда придёт время, я скажу, — подминул мне шаман.

Затем повернулся и ушёл в темноту. Железные подвески звенели тихо, печально, будто прощались.

На следующий день женили Гордеевых уже по православному обычаю. Гуляли потом долго, но я большую часть времени провёл на кухне. Только когда праздник затих, я смог хоть немного перевести дух. Чтобы помочь мне развеяться, анкальын потащила меня к берегу.

— Устал? — спросила меня Умка, крепко держа за руку.

— Не-а, — соврал я.

Анкальын качнула головой и легонько стукнула меня кулаком в плечо.

— Ну немного, — ответил я.

— Не ври мне, железный человек, даже в мелочах.

— Хорошо, — я крепче прижал девушку к себе.

Мы остановились. Анкальын смотрела на Амур, на тёмную воду.

— Ты чего? — спросил я. — Загрустила?

— Не-а, — повторила она за мной, но голос её дрогнул. — Я вижу.

— Что ты видишь?

Она повернулась ко мне, и в её глазах, в этих голубых, колючих глазах анкальын, стояло какое-то неясное удивление. Будто бы девушка и впрямь что-то увидела такое, что видеть может только удаган.

— У нас скоро будет дочь, — сказала она тихо, будто боялась, что кто-то услышит. — Я слышала её имя.

Я не понял сначала.

— Чего?..

— Она ещё не родилась. Но духи уже знают её. И она уже знает нас.

— Умка, ты…

— Слушай меня, железный человек, — отрезала она, но тут же смягчилась, провела ладонью по моей щеке. — Я не знаю, как это объяснить. Я просто знаю. Имя её я слышала от той бабушки, когда Хэнгэки водил меня по миру духов. Но я забыла о нём, и сейчас оно открылось.

— И какое же?

Она улыбнулась и у меня перевернулось сердце.

— Анна. Мы назовём её Анной. Не знаю почему. Но это её имя. Я чувствую.

— Анна, — повторил я. Так, в прошлой жизни звали нашу с Умкой дочь. — Хорошее имя.

— Ты его знаешь? — Умка нахмурилась, заметив, как дрогнул мой голос.

— Знаю, — сказал я. — Очень давно.

Она смотрела на меня долго, прищурившись, будто пыталась прочитать мою первую душу. Ту, что помнила другую жизнь, другую Умку и нашу дочь.

— И когда это случится? — спросил я, обнимая Умку.

— Скоро, — ответила она. — Очень скоро. Не спрашивай когда, я не знаю. Духи не говорят о времени. Бабушка не говорит о времени.

— А я? — спросил я. — Что говорят бабушка обо мне?

Она подняла голову, посмотрела мне в глаза, и в её взгляде было столько тепла, сколько не хватило бы на ещё на одну жизнь, с запасом.

— Что нам уже тоже жениться пора, дурачина! Сколько можно!

Я притянул Умку к себе и коснулся кончиком своего носа её. Мы постояли молча ещё несколько минут, а потом пошли будить местного батюшку.