Туман сгущался с каждой минутой. Он поднимался из воды, плотный и липкий, как кисель. Если раньше ещё угадывались огни на мачтах «Форда», то через час пропали и они.

— Самое время, — сказал я, опуская подзорную трубу. — Семирадский, получил сигнал от наших?

— Они пока на рейде, но ударят вместе с нами.

— Значит пора предупредить «Форд», что мы сближаемся.

Он встал на корме, поднял флажки, начал передавать. На фрегате зажглись ответные огни.

Бриг медленно, осторожно, пошёл вперёд. Вёсла не использовали и шли под парусом, очень медленно, почти бесшумно. Только вода чуть слышно плескалась у форштевня, да изредка скрипели блоки на мачтах. Туман заглушал эти звуки, делал их призрачными и нереальными.

— Скоро рассвет, — сказал Семирадский.

— Вижу.

На востоке, за туманом, начала проступать бледная полоса. Сначала серая, потом желтоватая, потом розовая.

— Фрегат! — крикнул Кынэ.

Из тумана выплывала чёрная громада. Три мачты, две палубы, орудийные порты в три ряда.

— Остановиться, — скомандовал я. — Готовить картечь.

— Пушки заряжены, — доложил доброволец с «Двины».

— Ждать моего приказа.

Мы замерли. Бриг покачивался на лёгкой волне. С фрегата донеслись звуки горна, наверняка это была побудка. Французы просыпались. Они были уверены в своей безопасности, в своей силе, в своей победе. Они не знали, что смерть уже стоит у их борта.

— Сигнал? — спросил Семирадский.

— Погоди.

Я прильнул к трубе. На фрегате забегали матросы, замелькали офицеры. С мостика кто-то смотрел в нашу сторону, но туман скрывал детали. Я мог определить только то, что они не понимали, что происходит. У них не было причин для тревоги, и всё же, что-то было не так.

— Жданов, — шепнул Гришка, стоявший за моей спиной. — Они нас заметили.

— Всегда поражался твоей наблюдательности, — усмехнулся я.

— Если сейчас не начнём, они начнут первыми.

— Ага. Но чем спокойнее мы себя будем вести, тем ближе сможем подобраться.

Я передал трубу Семирадскому.

— Видишь плотного месье в треуголке? — спросил он.

— Ну сейчас то нет, но вообще видел.

— Это контр-адмирал Депуант. Судя по позе, интуиция ему что-то подсказывает. Благородный мореплаватель явно напряжён.

— Что-то предпринимает?

— Пока советуется с кем-то.

— Семирадский, — сказал я. — Подай сигнал: «У нас проблемы, пожар на борту. Ждём помощи».

— Это опасно, — ответил он, возвращая мне трубу. — Они могут прислать ещё одну шлюпку. И точно поймут, что корабль больше не французский, когда увидят бой на палубе.

— Я понятия не имею, как работает корабельный бой, — признался я. — Но что-то мне подсказывает, что чем ближе мы будем, тем разрушительнее будет наш первый внезапный удар.

— Не забывай, что их ответный удар наш бриг размажет.

— Поэтому я хочу подобраться так близко, как только можно. Чтобы снести столько пушек по борту, сколько сможем.

— У тебя еще что-то в голове, — вдруг сообразил Семирадский. — Иначе ты бы не был таким спокойным.

— Они не вступали в прямой морской бой уже давно, наши корабли ушли, — ответил я. — У них заряжены снаряды для бомбардировки города. Мы нанесем достаточно урона до того, как они успеют сообразить и зарядить картечь.

Семирадский кивнул, взял флажки, замахал. На фрегате зашевелились. У меня по спине скатилась капелька пота, я снова прильнул к трубе. Французские офицеры подошли к борту и, судя по всему, у них завязался жаркий спор. Адмирал что-то сказал, но команды не последовало. Французы медлили.

— Гришка, где там наши матросы? Смогут поднять паруса?

— Смогут, а зачем? Мы идём ближе?

— Так близко, как только сможем. Медленно, чтобы не создавать волнения.

Мы двинулись вперёд, прямо на фрегат. Расстояние сокращалось с каждой секундой. Я видел в подзорную трубу напряжённые и удивлённые лица французов. Кто-то указывал на нас пальцем, кто-то замер в оцепенении, но кто-то всё-таки побежал к пушкам.

— Сейчас они поймут, — сказал Семирадский, но я промолчал.

Мы подошли на «полкабельтова», как объяснил мне парнишка с «Авроры». Это меньше ста метров. Я видел каждую пушечную порту, каждую пушку, каждую пряжку на мундирах. Видел лица людей, которые смотрели на нас с Семирадским, пытаясь понять, почему на палубе всего два офицера.

— Сейчас, — сказал я. — Разворачиваемся и огонь!

Усечённая команда с «Двины» и «Авроры» всё равно прекрасно справилась с задачей. Даже ительменов нагрузили работой, чтобы выполнить манёвр быстро и чётко. Легкое судно повернулось бортом к «Форду».

Грохнул залп. Картечь ударила по фрегату, вонзаясь в палубу и сметая матросов у орудий. Первый залп накрыл повёрнутый к нам левый борт. Четыре ближайшие к носу пушки развернуло, их расчёты полегли. Утро наполнилось криками, звоном разбитого стекла да треском ломающегося дерева.

Стоящие на верхней палубе пушки, если я успел что-то запомнить про морское военное дело, назывались карронадами и предназначены они были специально для ближнего боя. Они были для нас наиболее опасны, потому что их попадание можно было сравнить с ударом тарана. Нашу палубу бы смяло и безо всякой картечи, а разлетающиеся во все стороны щепки можно было бы сравнить с осколками.

Казалось, что команда фрегата на миг замешкалась, но через несколько секунд из портов показались дымки ответных выстрелов. Французы всё же успели дать залп. Ядра засвистели над головой. Тем не менее, это был залп «нормальных» длинных пушек, которым на таком расстоянии просто снесли нам мачту, да проделали несколько аккуратных отверстий в борту.

Из-за высокой скорости и энергии, они просто не могли нанести столько разрушений, сколько карронада.

— Ещё! — крикнул я, пригибаясь. — Течь есть?

— Устраним! — ответили мне. — Надо будет, пленных привлечем, им же вместе с нами тонуть!

Следующий наш залп пришёлся в центр батарейной палубы. Сквозь разбитые порты было видно, как картечь косит канониров, как взрываются ящики с порохом. Ещё две-три пушки замолчали. Но из почти тридцати бортовых орудий фрегата мы вывели из строя не больше восьми. Остальные продолжали стрелять, хоть и не так слаженно. Хуже всего было то, что к верхним пушкам бежали новые матросы, готовые занять место погибших товарищей.

— Ещё раз и отходим! — крикнул я. — Парни, на весла!

Новая порция картечи врезалась в фрегат, круша всё на своём пути. Я видел, как мостик разлетелся в щепки, как адмирал упал, схватившись за плечо, как мачта накренилась, готовая рухнуть.

После этого, бриг рванул назад, разворачиваясь. Амурцы и камчадалы ударили вёслами по воде, и судно заскользило в сторону, уходя от ответного залпа. С фрегата всё равно пытались огрызаться ядра засвистели над головой, одно ударило в воду рядом с бортом, обдав нас фонтаном брызг и ледяной крошки. Второе пробило парус, оставив рваную дыру.

— Ещё залп с кормовых! — крикнул я.

— «Аврора»! — заорал Аркадий, показывая в сторону губы.

Из тумана вынырнули русские корабли. «Аврора» и «Двина» шли полным ходом, паруса надуты, пушки нацелены. Я улыбнулся.

«Аврора» дала залп. Тяжёлые ядра ударили в корму фрегата, разнесли шканцы, сбили флаг. «Двина» взяла под обстрел другой борт, всаживая снаряд за снарядом в деревянные борта.

Фрегат кренился и горел. Я видел, как оставшиеся в живых люди прыгали за борт, как мачты ломались, как паруса вспыхивали и как вода вокруг окрашивалась в красный цвет. Запах пороха и горелого дерева доносился даже до нас.

— Ещё раз, — сказал я, поднимая руку. — Кормовые, не спать!

Я сам побежал на корму, вместе с подзорной трубой, чтобы видеть, что происходит. Бриг выстрелил снова, покачнулся. Я едва успел ухватиться за какой-то канат.

Кормовые пушки ударили прямо в штурвал, разметав офицеров в разные стороны. Адмирал Депуант, раненый осколком, упал и больше не поднялся. Капитан пытался взять управление, но его смыло волной вместе с обломками.

— Сдаются! — крикнул Гришка. — Белый флаг!

Действительно, на фрегате подняли то ли простыню, то ли рубаху, то ли чью-то сорочку. Кто-то махал ею с кормы, кто-то кричал, умолял прекратить огонь.

— Прекратить огонь! — скомандовал я.

Орудия замолчали. Тишина опустилась на бухту. Слышно было только, как потрескивает горящий фрегат. Вот только это был ещё не конец. Я поплёлся обратно к штурвалу.

— Что дальше? — спросил Григорий, спокойно следовавший за мной.

— Если Господь любит французов, то на корвете поймут, что остались в меньшинстве и сдадутся, — пожал плечами я. — Не хотелось бы ещё больше кровопролития.

— Они сами сюда пришли, — ответил Гришка. — И сами виноваты во всём, что с ними случилось.

Слева, из тумана, донёсся новый звук. Пронзительный, леденящий душу свист, от которого волосы встали дыбом.

— Корвет! — закричал Гриша, указывая рукой. — «Эвридика»! Она идёт на нас!

— Ну вот зачем, — устало прошептал я. — И так сколько людей погибло.

— На борту офицеры, — ответил Григорий. — Лучше умереть с честью, чем жить потом с позором.

Из белой пелены вынырнул второй корабль. Поменьше фрегата, но тоже опасный для нашего брига. Две палубы, три мачты, орудийные порты в два ряда. Он шёл прямо на нас, разрезая воду, и с его носа летели не ядра, а какие-то чёрные, шипящие шары.

— Бомбы! — заорал доброволец с «Двины». — Ложись!

Я не успел. Первая бомба упала в воду в двадцати саженях от брига, взметнув столб воды и грязи. Вторая ударила в борт и дерево треснуло, осколки полетели в лица.

— Парни! — закричал я. — Разворачиваемся и встречаем!

— А как же «Аврора»? — крикнул доброволец, стоявший у штурвала.

— Пока она подойдёт, нас сметут!

Корвет шёл быстро, на всех парусах, и его пушки извергали огонь без остановки. Я не знал, сколько бомб они выпустили, даже считать было страшно. Вода вокруг брига кипела, взрывы сотрясали воздух, осколки секли палубу.

— Носовые орудия к бою! — крикнул я. — Заряжай картечь!

— У нас их нет!

— Что⁈ — опешил я.

— Это бриг, ваше благородие! — ответил мне рулевой с «Двины», явно считающий меня каким-то офицером. — Британцы иногда ставят на нос пушки у бригов, но это лёгкое французское судно! Не предусмотрено-с!

— За «благородие», спасибо, — усмехнулся я. — А почему на корме есть, а на носу нету?

— Так чтобы удирать сподручнее, ваше благородие.

— Понял. Ну, значит вариант у нас не… постой, а ветер же в их сторону?

— Так потому и не догнали ещё, — хмыкнул доброволец.

— Тогда слушайте сюда! — заорал я. — Разворачиваемся и поднимаем паруса! Полный вперёд, идём на таран!

— Ты с ума сошёл⁈ — заорал Семирадский, вцепившись в поручни. Его лицо было белым, как мел

— Мы легче и быстрее, — с улыбкой ответил доброволец у штурвала и с уважением посмотрел на меня. — Если ударим под углом, то не разобьёмся, а они потеряют ход!

Он, не мешкая, крутанул штурвал. Бриг вздрогнул, накренился, и паруса наполнились ветром. Снасти заскрипели, палуба заходила ходуном под ногами. Я ухватился за мачту, чтобы не упасть.

Корвет «Эвридика» нёсся прямо на нас, разрезая воду. Я видел в подзорную трубу лица французских матросов на носу. Сперва удивлённые, потом испуганные. Они не ожидали такого безумия.

— Команде остаться на бриге! — заорал я, срывая уже связки. — Все остальные за мной, на абордаж!

Удар был страшным и сокрушительным, как горный обвал. Бриг накренился, палуба ушла из-под ног. Меня швырнуло вперёд и я ударился плечом о борт, но не выпустил револьвера из рук. Корабли вцепились друг в друга, как два раненых зверя. Я услышал душераздирающий треск. Это ломались не только наши шпангоуты. Мы пробили борт корвета.

— Абордаж! — повторил я.

Первым на палубу корвета прыгнул Гришка. Он просто перелетел через фальшборт, молниеносно рубанул шашкой первого попавшегося француза и сразу принялся за второго.

За ним хлынули остальные. Фёдор с тесаком в одной руке и шашкой в другой проломил строй французов, словно таран. Рядом, правее, методично и хладнокровно рубился Терентьев. Я прыгнул следом.

— Куда поперёк батьки-то лезете, — выругался я себе под нос и выстрелил в ближайшего французского офицера.

Палуба корвета была скользкой от крови и морской воды. Ноги разъезжались, приходилось широко ставить ступни, но это не мешало рубить и стрелять. Я выхватил левой рукой шашку, но скорее, чтобы отражать удары врагов.

Новый француз, матрос в синей робе, с оторванным рукавом, бросился на меня со штыком. Я ушёл влево, отбил штык шашкой и выстрелил ему в грудь. С такого расстояния, даже несмотря на уходящую из-под ног палубу, промахнуться было невозможно.

— Держитесь вместе! — крикнул я, оглядываясь. — Не рассыпаться!

Амурские казаки, ительмены, коряки, камчадалы, все мы перемешались в этой кровавой каше, но били в одну сторону, прикрывая спины друг друга.

Ительмены, вооружённые длинными ножами и короткими копьями, работали в паре. Один отвлекал, второй колол. Их движения были быстрыми и отточенными. Недаром они выросли в тайге, где каждый миг это борьба за жизнь.

Коряки действовали молча. Они не кричали, не матерились, только зло усмехались, всаживая штыки трофейных английский ружей в тела врагов, а потом резко выдёргивая, поливая палубу кровью.

Французы не сдавались. Матросы, вооружённые тесаками и прикладами, лезли отовсюду. Офицеры, сверкая саблями, пытались организовать оборону. Один из них, молодой лейтенант с чёрными усиками, собрал вокруг себя десяток матросов и начал теснить наших назад к фальшборту.

— Ко мне! — закричал я, пробиваясь к ним. — Гришка, заходи слева! Фёдор справа!

Гришка, услышав команду, мгновенно перерубил очередного француза, развернулся и бросился влево, чтобы охватить вражескую группу с фланга. Фёдор, сокрушая всё на своём пути, пошёл справа.

Я, как обычно, прямо в лоб.

Лейтенант увидел меня, выхватил револьвер. Я надеялся на переговоры и капитуляцию, потому что слишком уж молодым был вражеский офицер, но если стреляют в тебя, уже не до болтовни. Пришлось стрелять самому до того, как противник успеет сделать это первым. Лейтенант повалился на палубу. Матросы замешкались, и тут в них врезались с флангов Гришка и Фёдор.

Ительмены, оттеснённые к корме, дрались отчаянно. Кынэ где-то пропустил удар в руку, и теперь она висела плетью. Но он всё продолжал колоть копьём, не замечая боли. Его старший брат Тынэ прикрывал его своим телом, отбиваясь от трёх матросов сразу. Я подгадал момент, когда Федя и Гриша оттеснили меня на миг от матросов. Развернулся и всадил две последние пули в спины французов, что наседали на братьев-ительменов.

Перезаряжаться уже времени не было.

Коряки ощерились, стали бить ещё злее, ещё яростнее. Их штыки вонзались во французские тела, как в тюленьи туши.

Терентьев, словно чёрт из табакерки, вдруг оказался рядом. Не смотря на то, что на его залитом кровью лица блуждала спокойная улыбка, он рубился, как бешеный. Его шашка не знала покоя, обрушиваясь на головы, плечи, ключицы.

— Ура! — закричали он, и этот клич, казалось, придал нам новые силы.

Французы дрогнули. Их ряды смешались, офицеры падали один за другим. Матросы, оставшись без команд, начали сдаваться.

— Rendez-vous! — кричали они, бросая ружья и тесаки. — Nous nous rendons!

— Сдаются! — почесал нос Терентьев.

Я огляделся. Палуба корвета была завалена телами. Благодаря гуранскому чаю, наши все стояли на ногах, несмотря на раны. А вот от раненных и мертвых французов было некуда деться.

— Сложите оружие! — скомандовал я хрипло. — Принимаем сдачу!

Французы опустили оружие, но держали его наготове. Наши тогда отступили, тяжело дыша, вытирая окровавленные лица.

К нам подошёл французский офицер в разодранном мундире. Он говорил что-то по-французски, быстро, отрывисто. Семирадский, очевидно не собиравшийся принимать участия в абордаже, возник словно из ниоткуда и перевёл:

— Он говорит, что сдаётся. Просит не убивать пленных.

— Скажи ему, что казаки пленных не обижают, — ответил я.

Семирадский перевёл. Офицер кивнул, отдал честь и отошёл к своим, чтобы объявить об окончании боя.

Из тумана подошли «Аврора» и «Двина». Капитан Изыльметьев, разглядев сквозь дым и туман, что бриг и корвет сцепились в абордажной схватке, приказал спустить шлюпки.

— Жданов! — крикнул он, поднимаясь на борт. — Ты жив?

— Жив, ваше благородие! — ответил я, обтирая шашку о борт.

— А это кто? — он кивнул на связанных французов.

— Пленные, ваше благородие. Корвет сдался.

Изыльметьев оглядел поле боя, покачал головой.

— Ты не казак, Жданов. Ты чёрт.

— Служу России, ваше благородие, — усмехнулся я и качнул головой в сторону Семирадского. — Но без него бы ничего не вышло.

Великий маг Востока стоял на палубе брига, бледный, с кровью на руках. Я глянул ему за спину. Ну точно, наш бессердечный шарлатан помогал раненным, перевязывал их как мог. Я не смог сдержать улыбку, не зря всё-таки поверил в него.

— Не каждый день захватывают два французских корабля за один бой, — сказал он.

Тишина опустилась на бухту. Горел фрегат, но тишина была такой густой, что слышно было, как потрескивают угли в его разбитых палубах. Вода вокруг была чёрной от копоти и красной от крови.

— Команду бы с фрегата забрать, — сказал я.

Мы начали спасать французов. Раненных было очень много. Они не сопротивлялись, смотрели на нас с ужасом и облегчением.

— Сколько? — спросил я у Семирадского.

— Сто двадцать, — ответил он. — Тридцать убитых, остальные — пленные.

— А наши потери?

— Ни одного, — улыбнулся великий маг Востока. — И я бы хотел узнать почему, Жданов.

— Бог нас любит, — пожал плечами я.

— Чем ты угощал команду? — холодно спросил Семирадский.

— Просто чай. Могу дать рецепт, там ничего волшебного, — я поглядел на шарлатана в упор.

— Не говори мне, что я всю жизнь, хотя бы маленькой частичкой души надеялся на то, что мои сказки окажутся правдой, только затем, чтобы встретить…

— Не скажу, Господи, — я засмеялся и махнул рукой. — Просто повезло и хорошо всё рассчитали. Ну сам посуди, Семирадский, умел бы я волшебные чаи варить, ходил бы в простых казаках?

— Ты бы ходил, — кивнул великий маг Востока. — А вот кто-то, кто богатство ценит больше чем людей, нашёл бы как этим воспользоваться.

— Ты знаешь такого человека? — спросил я, уже куда серьёзнее и холоднее.

Семирадский молчал несколько секунд. Потом покачал головой.

— Знал, когда-то. Но он умер где-то на Камчатке.

В полдень мы вернулись в порт. Бриг «Облигадо» и корвет «Эвридика» шли в кильватере «Авроры», как трофеи. Фрегат «Форт» не удалось спасти и он затонул. Наши люди стояли на палубе, усталые, окровавленные, но живые.

На причале нас встречали. Кричали, махали шапками и крестились. Женщины плакали, дети смеялись. Даже чайки, казалось, кричали громче обычного.

Завойко стоял на пирсе и ждал. Руки за спиной, фуражка сбита на затылок. Когда я спустился на берег, он отвёл меня в сторонку, так чтобы никто не видел. Затем, уже в приватной обстановке (видимо, чтобы не смущать народ лишним панибратством с нижними чинами), пожал руку.

— Казак Жданов, — сказал он. — Ты это сделал.

— Мы это сделали, ваше превосходительство.

— Чёрт бы побрал эту систему, — сплюнул он на землю. — Я тебя даже к награде не могу представить, казак.

— Вы главное Травину напишите, а то он же не поверит, — рассмеялся я.

— Обязательно. Спасибо тебе.

— Всё закончилось?

Завойко громко рассмеялся, покачал головой.

— Пока идёт война, они будут возвращаться. Но теперь у нас есть время и два лишних корабля. Британцев, скорее всего, ждёт полная смена офицеров, после такого позора, так что это даст нам передышку.

Он хлопнул меня по плечу и пошёл приветствовать Изыльметьева.