Я вернулся в своё жилище. Умка сидела у печи, кормила Барса сухой рыбой. Тигр довольно урчал, но завидев меня отвлёкся от пищи и подошёл, чтобы облизать руку.

— Устал? — с улыбкой спросила Умка.

— Да не особо, просто… не люблю терять контроль.

— Слово то какое, — Умка подошла ко мне и положила руку мне на грудь. — Ложись. Я разбужу к полудню.

— Хотел провести с тобой побольше времени, — признался я.

— Половина тебя всё равно думает только о войне, — пожала плечами Умка. — Ничего, я подожду, железный человек.

Я поцеловал анкальын и рухнул на шкуры, даже не раздеваясь. Только сапоги сбросил, и на том спасибо. Закрыл глаза. Барс привалился к моим ногам, заурчал.

— Спи, — сказала Умка.

Я хотел было что-то ответить остроумное, но тут же провалился в сон.

— Так тебя люблю, сумасшедшая, — произнёс я, но не знаю, во сне или наяву.

И как будто прошло мгновение. Вот только с моих губ сорвались слова нежности, я моргнул, и Гришка пришёл меня будить.

— Вставай, — сказал он. — Корабли скоро уйдут.

— Они и без меня уйдут, — буркнул я.

— Не расслабляйся, казак, — рассмеялся Гордеев. — Победу свою проспишь.

Я сел, осоловело покрутил головой. За дверью серело, но небо было мутным, будто тоже не выспалось. Надев сапоги, я вышел на улицу. Остатки тумана висели над водой рваными клочьями.

Мы спустились к причалу. «Аврора» и «Двина» уже гасили огни, матросы бегали по палубам, готовясь к отплытию. Капитаны стояли на мостиках, всматривались в горизонт.

Я подошёл к пирсу, встал на край. Вода тихо плескалась о сваи.

— Ты называешь меня сумасшедней, а сам надеешься на суеверия и шарлатанов, — сказала Умка, подойдя сзади.

— Знаю, — вздохнул я. — Но это лучший шанс закончить осаду.

С моря донёсся гудок парохода. Я посмотрел в сторону вражеской эскадры. Там, в серой дымке, что-то менялось. Корабли шевелились.

— Кажется, начинается, — сказала Умка.

— Ненавижу просто стоять и ждать, — признался я.

Следующим утром снова стоял густой туман. Молочная, непроглядная пелена затянула Авачинскую губу, съела берега, спрятала сопки, растворила корабли. Мы стояли на батарее у Никольской сопки. Я, Гришка, Фёдор, Ваня Терентьев, Аркадий. Все всматривались в белую муть, надеясь увидеть хоть что-то. Максутов и его люди привычно несли свою службу и не задавали нам вопросов.

— Не вижу, — сказал Гришка, опуская позолоченную подзорную трубу.

— Ты где её взял? — удивился я.

— С французика, Жданов, с французика.

— Ого, мы и капитанов успели положить? — усмехнулся я. Волнение из-за нашего авантюрного плана совершенно вытеснило из моей головы такие прозаические мысли.

— Нашли о чём болтать, — хмыкнул Фёдор. — Я тоже ни зги не вижу.

— И не увидишь, — ответил я. — Туман не рассеется до полудня.

— А вдруг они нападут, пока мы не видим? — по-простому спросил Аркадий.

— Да как они нападут? — улыбнулся Терентьев и похлопал камчадала по спине. — Они ж сами ни черта не видят.

Мы ждали. Часы тянулись медленно, как патока. Ваня курил, Аркадий молился, я просто сидел, уставившись в одну точку. Гришка ходил вдоль бруствера, считал шаги. Фёдор натирал лезвие шашки тряпицей, насвистывая какую-то мелодию.

Около десяти туман начал редеть. Сначала показались очертания черных угловатых скал. Потом проступила кромка серой, неподвижной воды. Потом, на горизонте, мы увидели тёмные пятна. Это были корабли вражеской эскадры.

— Стоят, — сказал Гришка, поднимая трубу. — Стоят на месте.

— Ждут, — ответил я.

— Чего?

— Знамения. Хватит зря волноваться, ребята, или уйдут или не уйдут. Лучше б на кухне помогли, — попытался пошутить я. Собравшиеся вокруг меня казаки только злобно зыркнули, как по команде и остались на сопке.

Солнце поднялось выше и висело бледным пятном, закрытым дымкой. Вода в бухте казалась свинцовой и тяжёлой. Я вспомнил слова Семирадского о том, что отлив будет достаточно сильным, чтобы впечатлить врага. Мы ждали.

Ровно в одиннадцать часов на вражеских кораблях подняли сигналы. Флажки взлетели на мачты, замелькали в воздухе. Это была пёстрая, но совершенная бессмысленная для нас, сухопутных крыс, азбука. Я прильнул к гришкиной трубе. Корабли медленно и неохотно шевелились, будто просыпались после долгой спячки. Но не уходили. Перестраивались, меняли позиции, но держались на месте.

— Не уходят, — сказал Гришка.

— Ещё рано, — ответил я, сжимая кулаки.

Господи, как я ненавидел просто стоять и ждать, зная, что всё сделано и ни на что уже не повлияешь!

А потом вода пошла назад.

Сначала это было лишь легкое движение да рябь у берега. Но через несколько минут обнажились камни, покрытые слизью и водорослями. Потом показались ржавые якоря, обрывки канатов, днища разбитых баркасов, которые мы не успели убрать после боя. Вода уходила куда быстрее, чем я мог предположить.

— Смотрите! — крикнул Аркадий.

Я поднял трубу. Враг зашевелился. Британские корабли медленно разворачивались. Дым из труб пароходов повалил гуще, чёрные клубы заволокли горизонт.

— Уходят, — закричал Гришка.

Крик подхватили на батарее. Солдаты вылезали из укрытий, смотрели на море, ничего не понимая. Кто-то начал стрелять в воздух, то ли от радости, то ли от гнева. Я стоял, прижав трубу к глазам, и не верил. Они уходили. Вражеская эскадра, которая ещё утром стояла на рейде, готовая к штурму, разворачивалась и уходила в открытое море.

— Ох, чёрт тебя дери, — выдохнул Терентьев, отобрав у меня подзорную трубу.

— Мы и не рассчитывали на полный успех, — ответил я, следя за направлением, в котором смотрел Ваня.

— Вы о чём? — спросил Аркадий.

— Французики-то и ухом не повели, — объяснил Григорий. — А я уже понадеялся, что всё.

— В любом случае, теперь будет проще, — сказал я.

К вечеру наши корабли вернулись, спокойно пройдя на безопасном расстоянии от французских судов. «Аврора» и «Двина» встали на якоря, матросы высыпали на палубы. Поздравив друг друга с частичной, но всё же победой, солдаты, казаки, местные и матросы начали медленно расползаться по городу. Завойко разрешил мне и другим амурцам день отдыха, сняв нас со всех постов. Этого уже было более чем достаточно.

Уже ближе к ночи, мы сидели в землянке. Умка нарезала вяленую нерпу тонкими, прозрачными ломтиками. Барс лежал у печи и счастливо жмурился, прекрасно понимая что сегодня ему перепадёт много вкусного мяса. Гришка чистил револьвер. Терентьев дремал, прислонившись к стене. Фёдор сидел в углу, перебирал трофейные патроны. Даже Гаврила Семёнович был с нами, поглаживал рыжие усы и всё пытался рассказать о какой-то камчадальской вдовушке, что строила ему глазки. Только Аркадий решил не принимать моего приглашения, а остался со своими.

Семирадский пришёл позже всех. Он уселся у огня, протянул руки к пламени.

— Жданов, а ты веришь в знаки?

— Не начинай.

— Я просто подумал, что ты родился под счастливой звездой. И, если хочешь, я могу рассчитать для тебя…

— Я тебя пристрелю, — сквозь сон протянул Терентьев.

— Эх, — Семирадский усмехнулся. — Ну попробовать стоило.

— Тебя точно помилуют за сегодняшнее, — успокоил я великого мага Востока. — Постарайся не испортить себе репутацию.

— Боюсь, что уже поздно, — вздохнул шарлатан.

Мы все уставились на него.

— Я говорил с Завойко. На случай, если я хорошо себя проявлю, твой штабс-капитан оставил особые указания.

— Ты плывешь в Петербург и работаешь на него? — сказал я.

— И, боюсь, поводок у меня будет чертовски коротким, — с грустью кивнул Семирадский.

— Поверь, работать на Алексея Алексеевича это то, чем ты сможешь гордиться, — Гриша отложил револьвер в сторону. — Даже если это будет бессрочная служба, тебя бы многие от зависти придушили, если бы узнали.

— Боюсь, казак, что работая на вашего штабс-капитана, я буду регулярно встречать благородных господ, желающих меня придушить.

Мы рассмеялись, что правда, то правда. Я похлопал шарлатана по спине, налил ему водки в железную кружку. После этого вечер пошёл как-то веселее.

Утро после ухода англичан выдалось тревожным. Солнце пробивалось сквозь рваные тучи, высвечивало сопки и чёрные силуэты французских кораблей на рейде. Тяжёлые, чугунные, они стояли на месте. Два больших фрегата и один поменьше, у самого выхода из губы. Я насчитал три вымпела. Три корабля, на которых было примерно столько же пушек, сколько во всём нашем гарнизоне ещё до самой первой попытки захвата Петропавловска. Сейчас, к сожалению, расклад был на стороне французов.

Рядом со мной возились уставшие артиллеристы. Они чистили орудия, подносили ядра, поправляли фитили. Каждый из них был хоть легонько, но ранен. Я варил бухлер почти каждый день, но баранины в городе не было, а изменения в рецепте его часто ослабляли. Люди шли на поправку, но уже не по мановению волшебной палочки. Раны просто заживали быстрее, но не больше.

Где-то в порту кричали чайки, перекликались бабы да лаяли собаки. Жизнь продолжалась, но над ней висела тяжёлая, свинцовая угроза. Прямо сейчас горячие головы на вражеских кораблях грызутся с опытными офицерами. Я был уверен, что часть французов настаивает на новом штурме, чтобы утереть нос трусливым союзничкам, а другая требует атаковать «Аврору» и «Двину», чтобы потом начать полноценную бомбардировку. Каждую минуту враг мог открыть огонь, и мы не знали, когда французы разрешат свои внутренние противоречия и попросту начнут утюжить город.

Ко мне подошёл Гаврила Семёнович и, кряхтя, опустился на корточки рядом. Усмехающийся и довольный, он сплюнул на землю и поглядел на меня. Он достал люльку, набил махоркой, раскурил от уголька, который я подбросил. Пыхнул раз, другой. Потом спросил:

— Красиво стоят?

— Кто?

— Французики, — казак снова задымил. — Три корабля. Вон тот, большой фрегат. «Форт», кажется. Рядом корвет «Эвридика». А этот, поменьше, у выхода бриг. «Облигадо», юркий, сволочь.

— Три корабля против наших двух, — произнёс я. — Может в морском сражении…

— Восемнадцать пушек только на бриге, — покачал головой урядник. — Тридцать две у корвета, шестьдесят у фрегата. У нас всего было около шестьдесяти, и сколько мы потеряли?

— Звучит мрачно, Гаврила Семёнович, — улыбнулся я.

— А чего ты тогда такой радостный?

— Думку думаю.

— Говори уже.

— Надо атаковать. Их же пушками, — я посмотрел на урядника и увидел, как разгорается огонь в его глазах. — С их кораблями. С их флагом.

— Ты хочешь захватить бриг, — рыжие усы дёрнулись, как у кота.

— Ага.

— Ночью. На баркасах.

— Ага.

— Без выстрелов.

— Ага.

Гаврила Семёнович докурил, выбил пепел о камень, спрятал трубку.

— Я бы в твои годы также и предложил поступить. Засиделся ты в простых казаках, Жданов.

Он помолчал ещё немного. Потом встал, отряхнул штаны.

— Ну пошли, значит, к Завойко. Я за тебя готов головой поручиться, шельмец.

Всю вторую половину дня мы готовились. Солнце уже перевалило за полдень и медленно клонилось к закату, окрашивая сопки в багровые тона. В порту было тревожно. Люди чувствовали, что затевается что-то важное, хотя никто не говорил вслух.

Я сидел на бревне у костра, сжимая в руках список добровольцев. Двадцать человек. Двадцать жизней, которые я вёл в ночь. Восемь казаков из нашего отряда. Гришка, Терентьев, Фёдор, ещё пять человек, проверенных в бою. Гавриле Семёновиче Завойко лично запретил идти в бой. Сказал, что урядник ему нужен, чтобы амурцев в узде держать. Все остальные это ительмены, коряки, камчадалы. Те, кого мы собирали по всей Камчатке, чтобы единым фронтом ударить по врагу. Те, с кем я был уже намертво связан и узами дружбы, и пролитой вместе кровью.

Рядом возился Фёдор. Он чистил свой огромный тесак, проводя камнем по лезвию мерными, тяжёлыми движениями. Шарканье металла успокаивало. Гришка лежал на каком-то мешке, перелистывая старый потрёпанный журнал. Терентьев молча сидел у огня, глядя на пламя, и даже не притрагивался к своей фляжке.

Семирадский появился из темноты с каким-то свёртком под мышкой. Лицо его было светилось, в предвкушении очередной авантюры. Он сел рядом, положил свёрток на бревно.

— Что там? — спросил я.

— Французский мундир, Жданов. Офицерский, разумеется. — Он развернул свёрток. Внутри оказался сюртук с золотыми петлицами, мятый и в пятнах крови. — Нашёл в трофеях. Примерь.

Я встал, скинул свой тулуп, натянул мундир. Ткань была тонкой, не по-нашему, в плечах жала, но на мостике постоять можно.

— Хорош? — спросил я.

— Как чёрт, — усмехнулся Гришка. — Французы такое чучело увидят, так сами и сдадутся.

— Было бы здорово, — ответил Семирадский. — Но нам главное подобраться поближе, чтобы офицер с мостика надолго не исчезал. А то французы подозрительные ребята. Главное нам держаться уверенно.

— Нам?

— А ты же французский знаешь в совершенстве, казак? — улыбнулся Семирадский.

— Я вообще планировал всех перерезать.

— Это пожалуйста. На Облигадо. Но если ты хочешь подобраться ближе к другим кораблям и открыть огонь, нельзя вызывать подозрений. Пустая палуба, без офицеров… не держи врага за дурочка.

— Спасибо, — ответил я. — Ты прав. Но я приставлю к тебе кого-нибудь.

— Чтобы не попытался переметнуться? — усмехнулся шарлатан.

— Ага. Мало ли, вдруг тебе настолько претит работать на Алексея Алексеевича?

— Боюсь, казак, у французов поводок будет ещё короче, — серьёзно ответил Семирадский, а затем достал из кармана блокнот, исписанный мелкими буквами. — Выучи хотя бы несколько команд на французском. Если придётся вести долгую беседу, то я выручу. Но если спросят что-то простое, чтобы не сильно выдал акцент. «Oui, monsieur», «Merci», «Excusez moi». И всё время козыряй.

Баркасы чистили весь день. Фёдор проверял днища, смолил щели, укреплял борта деревянными накладками. Кынэ, младший брат Тынэ, обматывал уключины тряпьём, чтобы весла не стучали. Другие ительмены принесли новые легкие весла, из березы и с кожаными ремнями.

— Скрипеть точно не будет? — спросил я.

— Даже плеска не услышишь, — ответил Кынэ. — Я сам проверял.

Григорий в это время прохаживался вдоль строя, проверял оружие, поправлял портупеи. Он всегда брал на себя роль старшего, который следит за порядком. Молчаливый и хмурый, но всегда спокойный, он вселял уверенность.

— Ружья оставить на берегу, — сказал он. — Только холодное оружие. Кинжалы, тесаки, шашки. Револьверы только у Жданова и у меня.

— А если не получится тихо? — спросил незнакомый мне коряк, с ещё не снятой после боя повязкой на лбу.

— Тогда стреляй, но только в крайнем случае, — ответил Гриша. — Перебудим команду и всё пропало. Нас будет двадцать против ста двадцати. Нас перебьют.

Я успел сварить новый котелок гуранского чая, раздал каждому по железной кружке. Выдал сверху по горсти сухарей и куску вяленного мяса.

— Ужинать сейчас. Последняя трапеза перед делом. Потом исповедоваться, если надо. Выходим в полночь.

Люди разошлись. Кто молился, кто ел, кто просто сидел молча, глядя на море. Ительмены тихо переговаривались на своём языке. Коряки сидели неподвижно, как изваяния, сжимая в руках кинжалы.

Я остался у костра, смотрел на огонь. Где-то там, за сопками, опускалось солнце. Последний закат, который я мог увидеть. Подсела Умка и молча взяла меня за руку. Её пальцы были холодными.

— Ты везучий, железный человек, всё будет в порядке.

— Ага, — вздохнул я.

— О чем тогда думаешь?

— О том, что Гришку так и не женили.

Умка рассмеялась. Потом наклонилась и поцеловала меня в щёку. Не говоря больше ничего, анкальын ушла. Барс, лежавший у моих ног, проводил её взглядом, потом посмотрел на меня. В его глазах была тоска.

— Всё будет хорошо, — сказал я тигру.

Тигр с явным недоверием к моим словам зевнул, поднялся на лапы и потрусил за хозяйкой.

В полночь на берегу было тихо. Луна спряталась за низкие тяжёлые тучи. Ветер стих, волны успокоились, вода стояла чёрная и гладкая, будто зеркало. Идеальная ночь для абордажа.

Баркасы спустили на воду. Они почти не шумели, когда их днища касались воды. На каждом из двух баркасов было по десять человек. Ещё один баркас ждал на берегу, и рядом с ним стояли раненные добровольцы с «Двины» и «Авроры». У меня не было волшебного рецепта, который бы научил казаков управлять судном и палить из пушек. Добровольцы должны были прибыть на брик по сигналу, когда мы его захватим.

Зря рисковать командой корабля мы не могли себе позволить. Конечно же, их было не так много, как хотелось. Оставлять экипажы двух наших судов без людей мы права тоже не имели. Поэтому набрали храбрецов из госпиталя, которые могли стоять на ногах и в случае чего, если не сами что-то сделать, то пнуть в нужном направлении нас.

— Не курить, не кашлять, не разговаривать, — сказал я, обходя абордажную команду. — Весла опускать без плеска. Идём к бригу с той стороны, так, чтобы нас не увидели.

— А если всё-таки заметят? — спросил кто-то из молодых камчадалов.

Я пожал плечами.

— Тогда помрём как дурачки.

Мы отчалили. Берег пропал, сопки растворились в темноте, остались только вода и небо. Я сидел на корме, сжимал бурятский кривой нож хутагу, вслушивался в ночь. Где-то впереди, на рейде, горели далекие огни французских кораблей, бледные, будто светлячки.

Мы гребли молча. Слышно было, как вода шепчет за бортом, как тяжело дышат люди, как иногда скрипнет уключина или чей-то сапог скользнёт по мокрому дну. Холод пробирался под одежду.

— Вот он, — прошептал Кынэ, сидевший на носу. — Бриг.

Я прищурился. Впереди, в сотне саженей, выросла тёмная громада. Три мачты, паруса, убранные на реи, орудийные порты, закрытые, но готовые к бою. На палубе горели редкие огни. Фонари у штурвала и на баке.

План был отработан ещё на берегу, чтобы мы зря не болтали во время самого абордажа. Обходим судно с правого борта. Моя команда брала на себя нос, Гришина корму. Семирадского посадили именно к нему, чтобы на всякий случай, на каждом баркасе был человек во французской форме.

Мы разделились. Мой баркас скользнул в тень, отбрасываемую бригом. Я приказал вёслам замереть. Баркас закачался на волне. Я замер, прислушиваясь.

С брига доносились голоса. Часовые переговаривались на французском и смеялись. Потом один затянул тихую, грустную песню.

— Ждём, — прошептал я.

Через минуту песня стихла. Часовой, наверное, отошёл. Я подал знак.

— Вёсла.

Баркас бесшумно подошёл к борту. Я привязал его к штормтрапу, зажал хутагу в зубах, полез вверх. За мной Фёдор, потом остальные.

Я взобрался, перевалился через фальшборт. Палуба была мокрая и скользкая. Часовой стоял в десяти шагах, спиной ко мне, опершись на ограждение. Он курил трубку и уголёк горел в темноте.

Я подкрался бесшумно, зажал ему рот ладонью, полоснул хутагой по горлу. Он дёрнулся, захрипел, осел. Я перехватил его, чтобы не грохнулся, и потащил к борту, спустил тело в баркас.

— Первый, — прошептал я.

Второго часового снял Фёдор, так же тихо. Третий был у штурвала, его заколол камчадал Аркадий, и я с удивлением увидел, как его лицо в свете далёкого фонаря выражало не страх, а мрачную решимость.

Пока только палуба, но это уже половина дела.

Я пригнулся, перекатился к грот-мачте, прижался спиной к тёплому дереву. Сердце колотилось где-то в горле, но руки не дрожали. Страх прошёл и осталась холодная, спокойная уверенность в правильности наших действий. Фёдор присел рядом, вытирая нож о штанину.

— Часовых сняли, — прошептал он. — На баке чисто, у штурвала чисто. Остальные в кубрике.

— Сколько их?

— Человек пятьдесят. Ну это так, прикидки.

— Много.

— Ну они спят.

— Значит, не будем их будить.

Я вылез к баркасу, махнул рукой остальным. Терентьев, казаки и ительмены бесшумно перебрались через фальшборт, рассыпались по палубе, замерли, готовые к броску. Их лица в тусклом свете фонарей казались бледными и напряжёнными. Каждый знал, что от этого момента зависит всё.

— Кубрик в носовой части, — сказал Фёдор, показывая вперёд. — Там люк. А за ним лестница вниз.

— Освещение?

— Один фонарь у трапа. Тусклый.

— Веди.

Мы двинулись вдоль носа. Шли бесшумно, ступая на носки, обходя скрипучие доски. Я насчитал три шага до люка, потом осторожно приоткрыл крышку. Внизу горел жёлтый, тусклый фонарь, разгоняющий темноту ровно настолько, чтобы видеть гамаки. В кубрике пахло потом, табаком и ромом.

Люди спали. Пятьдесят человек, кто на гамаках, кто в повалку на рундуках, кто-то прямо на полу, укрывшись шинелями. Дисциплина за время долгой осады и нескольких неудачных штурмов совсем разболталась, но это же нам только на руку. Бутылки валялись тут и там, в воздухе витал перегар.

Я махнул рукой. Мы спустились в кубрик. Первыми пошли ительмены. Они умели двигаться бесшумно, как тени. Подкрались к ближним гамакам, зажали рты спящим, приставили ножи к горлу. Один француз дёрнулся, открыл глаза и попытался пискнуть. Кынэ перерезал ему горло и ещё несколько секунд удерживал дёргающееся тело.

— Тех, кто не оказал сопротивление, вязать, — скомандовал я.

Казаки вытащили верёвки, начали брать пленных. Враги почти не сопротивлялись. Кто не успел проснуться, того вязали прямо в гамаках. Кто проснулся и пытался поднять шум, закончил куда хуже. К счастью для самих французов, таких оказалось немного. Ительмены и присоединившиеся к камчадалы работали быстро, молча, без лишних движений.

Я вернулся к лестнице, сжимая хутагу, и считал. Десять, двадцать, тридцать. Тридцать связанных французов, ещё пятеро убились о ножи и тесаки ительменов. Ко мне подошёл Григорий. Его лицо было запачкано кровью, но он усмехался.

— Гришка, сколько?

— Пятеро было на корме, — ответил он, вытирая лицо. — Один успел дёрнуться, но не закричать.

— Проверьте каюты офицерские.

— Раскомандовался, — хмыкнул казак, он тот уже исчез в темноте.

Я остался ждать, стараясь сохранять хладнокровие. Через несколько минут Гришка вернулся.

— Пятеро, но мы их хорошо отделали. Не успели даже пискнуть, даром, что не спали. Мы всех связали.

— Каюты не были заперты?

— Со мной Семирадский, забыл?

— Вот же прохвост.

Мы поднялись на палубу. Вдали, на фрегате «Форт», горели огни, слышалась музыка. Я шепотом поблагодарил Бога за то, что долгая осада (и, возможно, странный отход союзных кораблей) совсем уничтожила дисциплину в рядах врага. Они не знали, что их бриг уже в наших руках.

— Фёдор, — позвал я.

— Здесь, — богатырь вырос из темноты, как скала.

— Проверь пороховой погреб. Замок?

— Ключ уже у меня, был у лейтенанта.

— Открывай погреб. Проверь, чтобы всё было на месте. Порох, ядра, картечь.

Он кивнул и ушёл.

Я поднялся на мостик, достал подзорную трубу. «Форт» маячил в полуверсте, огромный и чёрный, с тремя рядами орудийных портов. Если он узнает, что бриг захвачен, он разнесёт нас в щепки за десять минут.

Гришка подошёл сзади.

— Команду пересчитали. Пятьдесят матросов, включая покойничков, да пять офицеров. Все связаны, заперты в трюме.

— Потери с нашей стороны?

— Ни одного. Раны есть, офицеры же пытались отбиться. Но твой чай творит чудеса, всех уже перевязали.

— Нам нужен туман. Без него мы не подойдём к фрегату.

— Будет, — сказал Семирадский, поднимаясь на мостик. — К утру туман будет, я гарантирую.

— Твои гарантии, — усмехнулся Гришка. — Стоят недорого.

— Но пока что они работают, — ответил Семирадский. — Англичане ушли. Бриг наш. Французы спят.

— Ладно, — я опустил трубу. — Подавай сигнал, нам нужна команда «Авроры», чтобы управлять этой штукой.

— Oui, monsieur le lieutenant, — козырнул Семирадский.

— Не смеши.

— Не смею, ваше казачество.

— Рано или поздно, тебя кто-нибудь пристрелит, — вздохнул Гриша.

Я проверил, не осталось ли крови на хутаге, убрал её за пояс. Поправил мундир так, чтобы он хотя бы не выглядел таким мятым. В темноте сойдёт.

Через какое-то время как нам прибыли парни с «Двины» и «Авроры». Некоторым понадобилась помочь, чтобы взобраться на борт, но раненные хорошо держались. Через какое-то время, один из них вылез из трюма с докладом:

— Погреб в порядке. Пушки заряжены картечью. Можно стрелять.

— Пока не надо. Ждём туман.

В третьем часу начал подниматься туман. Фрегат «Форт» начал таять, растворяться, превращаться в бледное пятно. Корвета и вовсе нигде не было видно.

— Теперь — сигнал, — я повернулся к нему. — Сообщи на фрегат, что у нас пожар.

— Пожар? Тебе нужны ещё пленники?

— Чем меньше людей у них, тем больше у нас. Если, не дай Бог, кто-то из наших моряков свалится без сил, заменим пленниками из тех, кто пугливее.

Семирадский взял флажки, замахал. Я не понимал этой азбуки, но видел, что он делает это уверенно и спокойно. На фрегате зажглись огни. Зашевелились. Кто-то ответил.

— Что они? — спросил Гришка.

— Высылают шлюпку, — ответил Семирадский. — С лейтенантом. Приказано помочь.

— Отлично.

Мы приготовились. Гриша спрятал своих людей в трюме, у люка. Я велел ему не высовываться до команды. Фёдор встал у трапа, зажав в кулаке нож. Остальные прятались за мачтами, в тени.

— Не стрелять, — повторил я. — Не кричать. Взять их тихо.

Шлюпка подошла через десять минут. Французский лейтенант (молодой, с усиками, в блестящем мундире) поднялся на палубу, за ним шесть матросов с вёдрами и баграми.

— Où est le feu? — спросил он, оглядываясь.

Семирадский шагнул вперёд, заговорил бойко, с акцентом. Я не понимал ни чёрта. Потом лейтенант кивнул, повернулся к своим.

— Он уходит, — шепнул Гришка.

— Не уйдёт, — ответил я и сделал шаг вперёд.

— Vous êtes notre prisonnier, monsieur le lieutenant, — сказал Семирадский по-французски.

Лейтенант начал вертеть головой, не понимая что происходит и на кого смотреть. Увидел меня в форме французского офицера, и явно был озадачен этим зрелищем.

Это замешательство было нам на пользу, и Фёдор с легкостью оглушил офицера ударом пудового кулака. Лейтенант повалился на палубу. Его матросы замерли, не зная, что делать. Один потянулся было за оружием, но Фёдор и его вырубил всего одним точным ударом. Казаки и местные вышли из тени. Остальные матросы подняли руки.

— Вы знаете, что делать, — сказал я казакам.

Через минуту все семеро были связаны и спущены в трюм.

— Нужно передать сигнал на «Аврору» и «Двину», — ответил я. — Впереди самое сложное.