Коряки начали вытаскивать штыки и насаживать их на стволы английских ружей. За моей спиной что-то лязгало. Рядом уже бежали, держа штуцеры в руках, Гришка, Терентьев да остальные амурские казаки. Аркадий появился в локте от меня, уверенный и собранный. Ительмены достали ножи и копья, а кто-то из них натянули луки. Ими руководил Тынэ, а вот его младшего брата нигде не было видно.

В воздух тут же поднялась чёрная туча из стрел и рухнула шагах в трёхста перед нами. Несколько десантников, не ожидавших такого приёма, упало. Остальные только припустились шибче.

У нас была только короткая пауза, чтобы остановиться и выстрелить, а потом забросить ружья на плечи и понестись в рукопашную. От залпа амурцев упала ещё одна шеренга врага, а потом время словно замедлилось.

Я обогнал Гаврилу Семёновича и первым бросился вперед, сшибая одного британца плечом и рубя второго шашкой. Барс вылетел из-за камня, прыгнул, сбил с ног французского зуава, вцепился ему в горло. Зуав захрипел и замолк.

Передо мной оказались сразу двое, матрос с тесаком и солдат со штыком. Я отбил удар штыка, крутанулся, рубанул шашкой по руке матроса. Тот взвыл и выронил оружие. Солдат снова ткнул штыком, но я ушел в сторону и разрубил череп бедолаги надвое. Развернулся, чтобы покончить со вторым врагом, но матроса уже добил Гришка.

Рядом рубился Гаврила Семенович. Он размашисто работал шашкой, оставляя за собой широкую кровавую просеку. Три британца бросились на него одновременно. Он увернулся, полоснул одного по шее, другого по ключице, третьему снес пол-лица.

— Держись, казаки! — заорал урядник. — За нами Россия!

Крики смешались с лязгом металла. Я рубил шашкой, отбивался и бил снова. Не считал убитых, но видел, как редеют вражеские цепи. Ительмены луки выкашивали офицеров с какой-то снайперской точностью, правда я не уверен, что сражавшиеся со мной люди уже знали слово «снайпер». Коряки методично обрабатывали всё подступающие новые баркасы. Камчадалы рубились тесаками, не уступая казакам.

Терентьев не стал вынимать шашку и бился в штыковой сразу с двумя французскими зуавами. Его штык лязгал по их штыкам, временами высекая искры. Один из зуавов упал, сраженный ительменской стрелой. Второй замешкался и Терентьев всадил острие ему в грудь по самую мушку.

Аркадий и Гришка дрались спина к спине. Аркадий, хоть и камчадал, но дрался лихо, рубил размашисто и без промаха. Гришка прикрывал его с фланга, отбивая удары, которые тот не замечал. Я сразу понял, что Гордеев чувствует какую-то ответственность за юношу. Наверное, если бы Гришки не было рядом, Аркадию пришлось бы куда хуже. Я пробился к ним, встал рядом. Втроем стало легче.

Враги начали отступать. Передние ряды, те, кто еще мог держать оружие, сохраняя хладнокровие и строй, медленно шли к берегу. Задние ряды остановились, зажатые между отступающими и офицерами, посылающими солдат вперед.

Казаки и союзники вдавились в неприятелей, рубя и коля без пощады. Красные и синие мундиры падали рядами. Кровь текла по камням, смешиваясь с песком и пороховой гарью.

Я выдохся, но не останавливался. Шашка стала тяжелой, рука болела, но я работал ею как на разделке, с размаху дробя черепа и разрубая ключицы. Барс метался рядом, готовый броситься на любого, кто приблизится.

— Врежь им, ребята! — заорал Аркадий, вырываясь вперед. Его тесак опускался на британских матросов, как кузнечный молот. Одного он разрубил от плеча до пояса, другого сбил с ног, но этот…

чересчур уж молодой юноша оторвался от нас с Гришей!

Я чертыхнулся, посмотрел на товарища. Тот сжал губы, качнул головой. Если выживет, будет наукой, конечно. Но я не хотел, чтобы юноша получил такой урок, и чтобы его первый бой стал последним.

Прорвался вперёд, уложил пару французов шашкой, добрался до Аркадия.

— Не отрывайся от своих, умник! — выпалил я.

Аркадий глянул на меня, пропустил выпад штыком. Лезвие прорезало ему предплечье, юноша дёрнулся. Я вонзил шашку в лицо англичанина, вставая между врагами и Аркадием.

— Живой? — только и спросил я.

— Угу, — буркнул камчадал и перехватил тесак левой рукой. Не зажимая раны, он всё равно продолжал рубить противников.

Но, к счастью, догадался отступить вместе со мной к Грише и остальным. Впрочем, прямо сейчас это уже значения не имело. Первая волна десанта дрогнула.

Британцы прекратили отступать и просто побежали, откидывая ружья и побросав ранцы. Люди в синих и красных мундирах покатились вниз к берегу, под защиту баркасов и корабельных пушек. Те, впрочем, были слишком заняты нашими батареями и «Авророй».

Ительмены всё равно вырвались вперёд, догнали отставшую кучку солдат, не щадя добили копьями и столкнули с высокой скалы. Вода у берега покраснела, а прибрежный туман стал розовым.

Мы остановились недалеко от подножья сопки. Внизу лежали тела в синих и красных мундирах. Наших полегло совсем немного, четверо ительменов, двое коряков да один камчадал. Еще несколько были ранены, но живы.

— Отходим, — скомандовал урядник.

— Гаврила Семёнович, не говорите только, что это была разведка, — устало улыбнулся я.

— Да нет, это был настоящий десант, просто наглый, — ответил тот.

— Вот только зубы они обломали, и сейчас будут действовать умнее, — вздохнул Терентьев.

Как и предсказывал Ваня, спустя час, англичане и французы вдруг вспомнили, что были профессионалами. Сперва они организовали нормальное, человеческое отступление. Всё это время не стихал шум орудий, но и вражеские корабли и немногочисленные наши, старались бить осторожно и не подставляться.

Затем союзный флот решил сменить тактику. Во второй раз, враги не стали переть в лоб под огонь батарей. Они попытались подавить нашу сопку плотным артиллерийским огнем с фрегатов, а затем высадить десант в «мертвой зоне», куда наши пушки достать не могли.

Вот только нам это дало достаточно времени, чтобы перегруппироваться, отправить тяжело ранненых в госпиталь, а остальных быстро перевязать. Но что важнее всего, я успел сварить свой горячо любимый и не раз уже пригождавшийся мне гуранский чай. Крепкий забайкальский чай с молоком, солью и яйцом.

В условиях боя, именно этот рецепт был полезнее всего, ведь он позволял человеку оставаться в сознании несмотря на раны. Конечно, когда его действие заканчивалось, чуда не случалось и смертельно раненный человек отправился бы на встречу с Господом. Но это было лучше чем ничего.

Как раз, когда я напоил всех амурцев и нескольких особенно смелых ительменов и камчадалов, пушки союзного флота решили взяться за нашу сопку особенно плотно.

— Хитрые твари, — прохрипел Гаврила Семёнович. — Бьют по гребню, чтоб мы головы не подняли. Эй, а этого кто выпустил?

Я проследил за взглядом урядника. Великий маг Востока полз вдоль каменистой гряды, почти не поднимаясь над землей. Завидев нас, он указал пальцем на позиции баркасов.

— Батарея Максутова их не видит! — крикнул он, перекрывая гул разрывов. — Они нашли слепое пятно и заходят с востока, вдоль скального отрога! Если они закрепятся там, ваша сопка будет простреливаться насквозь!

— Ты как тут оказался? — изумился я.

— Я его послал к батарее, — вдруг сказал Аркадий. — Не сидеть же ему с бабами!

— Гордеев, Терентьев, с людьми на карниз! — скомандовал Гаврила Семёнович. — Юродивый дело говорит!

Они рванули, пригибаясь к земле. В этот момент небо над нами раскололось, когда французские пароходы начали утюжить сопку разрывными снарядами. Это был ад. Воздух стал плотным от дыма, осколков и каменной крошки.

— Смотри, казак! — появившийся из ниоткуда ительмен Тынэ потрогал меня за плечо.

Он указывал на баркас, который почти дошел до берега в самой «слепой» зоне. Англичане начали выпрыгивать в воду. Вода была ледяной, но они шли стеной, держа ружья над головой.

— Они не знают про осыпь, — сказал ительмен с улыбкой. — Если мы спустим на них пару пудов камней.

— У нас нет времени долбить породу!

— Я не предлагал долбить! Там подмоет нижний слой, и все потечет!

Я понял его идею. Если вбить рычаги в основание гряды, можно устроить обвал. Примерно также коряки расправились с карательной группой британцев. Всё-таки местные, вне зависимости от племени, хорошо знали родные места и могли использовать их как оружие.

— Кто из вас с копьями покрепче? Тынэ, возьми ребят и расшатайте гряду. Мы вас прикроем.

Ительмены отправились выполнять приказ. Для этого многим пришлось показать головы из-за камней, и британцы с французами сразу же открыли огонь. Амурцы поднялись чуть выше и принялись подавлять находившегося на побережье врага. Пару минут мы просто мешали друг другу вести прицельный огонь.

А затем раздался оглушительный треск. Вся восточная часть склона, усыпанная валунами размером с бочку, пришла в движение. Поток камней и грунта обрушился прямо на высаживающийся десант. Англичане, только-только нашедшие опору в гальке, во второй раз за день были сметены. Баркасы разбивало, как скорлупки, солдаты кувыркались в ледяной воде, тонули, погребенные под собственным снаряжением.

— Красиво, — выдохнул Семирадский, вытирая кровь с разбитого о камень лба.

— Не расслабляться! — рявкнул Гаврила Семёнович. — Их ещё до чёрта и они так просто не отступят!

На берегу творилась неразбериха, но флот врага среагировал мгновенно. Они перенесли огонь с сопки прямо в точку обвала, пытаясь расчистить путь своим.

— Они бьют по своим, лишь бы открыть проход! — крикнул Гаврила Семёнович. — Вот так англичане «ценят» солдат!

Я увидел Максутова. Отсюда его батарея казалась игрушечной, но я видел, как лейтенант, опираясь на один костыль, лично наводил орудие. Он дождался, пока вражеский фрегат развернется бортом, готовя залп по нашему склону, и скомандовал огонь.

Наш снаряд попал аккурат в корму фрегата. Тот дернулся, крен стал расти.

— Попал! — в восторге заорал Аркадий, чуть не выскочивший в полный рост под пули.

— Держим линию! — рыкнул урядник.

А я перехватил шашку, проверяя, легко ли она выходит из ножен. Баркасы теперь подошли организованно, точно определив точку, где их могла обстреливать только наша пехота, без поддержки Максутова. Гаврила Семёнович закусил рыжий ус.

Я прекрасно понимал, о чём он думает. Можно снова попытаться столкнуть врага прямо в воду, вот только делать это мы будем бесконечно. У британцев людей больше, и, что страшнее всего, своих они не жалеют.

— Пусть выйдут на берег, — скомандовал он, наконец.

Еще несколько минут мы спокойно наблюдали, готовые к новому раунду. Когда ряды врага сформировались, по команде урядника, мы снова открыли огонь. Уж не знаю, сколько человек мы положили, но казалось, за каждым мёртвецом встают двое новых.

Тогда противник пошёл на штыковой прорыв. Снизу, из тумана и порохового дыма, как из преисподней, начали появляться первые синие и красные мундиры. Они лезли вверх, цепляясь за выступы, не обращая внимания на потери.

— Слушай, казак, — Семирадский заговорил с каким-то странным весельем в голосе. — Сейчас они накроют левый фланг. Если пропустим, то нам конец. Я пойду к карнизу, у меня появилась одна идейка.

— Ты предашь нас, — грубо ответил Аркадий.

— Хотел бы предать, уже был на британском фрегате, — невозмутимо пожал плечами шарлатан. — Давай, казак, я под твоим присмотром, отпусти на карниз поколдовать.

— Умрешь там, домой не приходи, — наконец сказал я.

Семирадский улыбнулся, погладил неизвестно откуда взявшуюся поясную сумку.

— Ты кого обнести успел?

— Твой штабс-капитан решил мне мои пожитки отдать перед отъездом, — улыбнулся Семирадский и пополз к карнизу.

Враг был уже в пятидесяти шагах. Я поднял ружье. Стук сердец заглушал даже канонаду кораблей. Мы стояли на самом краю. И в этот момент я понял: тактика тактикой, но сейчас начнется именно то, ради чего мы сюда пришли.

Англичане и французы двинулись в новую в атаку плотной, широкой линией. Их офицеры выли от ярости, заставляя солдат идти прямо на наши стволы.

— Не стрелять до команды! — прохрипел Гаврила Семёнович.

Мы лежали, вжавшись в камни. Я уже видел лица первого ряда противника: розовые, обветренные, с расширенными от страха и адреналина зрачками. Они не знали, куда яростнее смотреть, на нас или на падающие сверху снаряды своих же кораблей.

— Сейчас! — урядник вскочил первым.

Мы ударили в упор. Залп был таким плотным, что передний ряд врага просто сдуло, как сухую листву. Солдаты падали, сцепляясь друг с другом, кричали, пытаясь перезарядиться, но тут на них обрушились мы.

Барс сорвался с места опередив и меня и Гаврилу Семёновича. Его рык перекрыл даже отдаленный гул пушек, это был звук, от которого человек инстинктивно цепенеет. Тигр врезался в самую гущу нападавших, сбивая людей с ног мощными ударами лап.

Я побежал следом, чувствуя, как в руках оживает шашка. Первый встречный в синем мундире замахнулся штыком, я привычно уже отвёл его клинок в сторону и коротко рубанул по шее. Он осел, хватаясь за горло.

Второй, третий… Вокруг нас образовалась кровавая купель.

Вдруг боковым зрением я увидел, как слева, со стороны карниза, где был Семирадский, раздался истошный вопль. Только не ужаса, это было что-то… неправильное и страшно знакомое. Идиот размахивал руками и надрывным, хорошо поставленным голосом, распевал что-то на латыни. Хотя и эта латынь казалась какой-то странной, неправильной. Но я не знал языка и скорее угадывал.

Семирадский стоял там, в самой узкой расщелине, как будто не боялся пуль. Англичане, которые перли на левый фланг, вдруг сбивались с шага, спотыкались, били наотмашь по пустоте, как будто перед ними была невидимая стена.

— Что он делает? — спросил Гаврила Семёнович, пробиваясь ко мне через толпу врагов.

— Работает! — рявкнул я. — Не смотри, бей!

Урядник был весь в крови, с рассеченным лбом, но шашка его работала как безупречный механизм.

— Жданов! Они перегруппировываются! Сейчас ударят резервом! — он указал на баркас, который только что причалил к берегу. Там сидели британские морские пехотинцы, элита эскадры.

Они шли молча, не стреляя. Тяжелые, приземистые, они явно были подготовлены к рукопашной лучше прочих. На их фоне наши уставшие, запыленные воины смотрелись проигрышно.

— Аркадий! Ительмены! — я переключился на своих. — В центр! Не дайте соединиться!

Мы захлебывались. Каждый шаг давался с трудом. Земля под ногами превратилась в скользкое месиво из камней, глины и крови.

Слева двое ительменов копьями сдерживали трех британцев. Один из местных получил штыком в плечо, но не упал, перехватил копье другой рукой и продолжил бить. Я прорубился к ним, размахнулся и ударил рукоятью шашки, один из врагов упал с раскроенным черепом. Второй отшатнулся и тут же оказался нанизанным на копье ительмена.

— Держим строй! — орал Гаврила Семенович. — Не рассыпаться! Держись, братцы!

Но врагов было слишком много. Они лезли со всех сторон, а мы не имели права отступать. Британцы наседали, давили массой. Я видел, как упал один из камчадалов, штык попал ему в грудь. Рядом кто-то закричал по-ительменски, потом затих.

И тут внизу, от южного склона, раздался дробный топот сотен ног вперемешку с лаем собак и гортанными криками на корякском, а может на другом, незнакомом мне языке.

Из тумана вылетели десятки фигур в меховых кухлянках с гарпунами и отличными английскими ружьями. Впереди, размахивая шашкой, несся кряжистый Федор. Он как будто не устал с долгой дороги, а только сильнее раззадорился. Оружие его с хрустом опускалось на британские головы, отбрасывая штыки и снося черепа.

Коряки ударили во фланг. Выстрелили разом и откинули ружья за спины. Им некогда было перезаряжаться. Они рубились копьями, кололи гарпунами, били топорами. Британцы, уже было готовые растоптать измотанного врага, совсем не ожидали внезапной мощной атаки. Красные мундиры замешкались, их строй посыпался.

Теперь численное преимущество было за нами. И мы, ни слова ни говоря друг другу, контратаковали. Коряки теснили врагов, казаки рубили отступающих, ительмены стреляли в бегущих. Британцы и французы начали отступать к берегу. Теперь это был настоящий, полный разгром английского десанта.

Я остановился, когда рядом со мной не осталось ни одного живого противника, на расстоянии добрых пяти шагов. Внизу, у воды, сотни людей в синих и красных мундирах давили друг друга, пытаясь забраться в баркасы. Ительмены стреляли по ним из луков, не давая уйти. Вода у берега едва успела очиститься после первого штурма, и уже вновь наполнилась кровью.

Федор подошел ко мне.

— Опоздал? — спросил он.

— В самый раз, — ответил я. — Сколько привел?

— Чавчу дал сколько обещал, сотню. Остальные стерегут оленей.

— Спасибо ему и тебе.

— Не за что, — буркнул богатырь. — Устал я, Митя. Спать хочу.

— Отоспимся на том свете.

Позади застонали. Я обернулся. Молодой ительмен лежал на камнях. Осколок пропорол плечо, рука висела плетью, гимнастерка пропитывалась кровью. Терентьев и Гордеев, вернувшиеся со своего карниза, уже возились рядом, разрывали собственную рубаху на полосы.

— Жить будет? — спросил я, присаживаясь на корточки.

— Будет, — буркнул Ваня, не поднимая головы. Пальцы его дрожали, но работали быстро. — Если не загноится.

Я помог затянуть узел, придержал руку ительмена. Тот закусил губу до крови, схватил меня за рукав здоровой рукой, сжал и отпустил. Выдохнул. Откинулся на камни.

— Молодец, — сказал я и похлопал его по здоровому плечу.

Он попытался улыбнуться, но вышло криво.

— Языка бы взять из офицеров — сказал Гаврила Семенович, подходя.

— Левый фланг проверим, — ответил я. — Если я прав, там офицеров можно голыми руками брать.

Урядник выдал мне с десяток амурцев и ещё столько же ительменов и мы отправились к нашему фокуснику. Большая часть врагов всё же смогла удрать, но с десяток осталось лежать на камнях. Кого-то зарубили свои, а кто-то просто тяжело дышал и расширенными от ужаса глазами пялился в небо. Я отрядил ребят связать всех, и особенно бережно отнестись к офицерам.

Семирадский вышел из расщелины. Вид у него был такой, будто он только что выпил чашку яда.

— Что это было? — спросил я, кивнув на то место, где англичане бились с пустотой. — Ты что, реально их заговорил?

Великий маг Востока поднял на меня взгляд. В глазах его не было ни капли гордости, только болезненный блеск переутомления.

— Заговорил? — он усмехнулся одними губами. — Ты веришь в это больше, чем я, Жданов.

Он пошарил в своей поясной сумке и вытащил оттуда два небольших, странно пахнущих предмета. Это были трубки из бересты. Я внимательно осмотрел их. Внутри они были набиты смесью селитры, размолотого табака и едких эфирных масел.

— Уловка, Жданов, — выдохнул он. — Просто скверная, удушливая уловка. Я оставил их заранее в расщелине, где ветер завихряется. Когда они подошли близко, их накрыло облако этой дряни. В дыму, на склоне, в грохоте боя, когда у каждого нервы на пределе, человек начинает видеть то, чего нет. А если какой-то жуткий тип, стоит прямо под пулями и читать им Библию задом наперёд…

— Ты просто напугал их дымом и вонью? — я смотрел на него с недоверием.

— Но ведь получилось, — улыбнулся Семирадский и начал медленно разминать уставшие руки. — В каждой армии есть суеверия. Англичане, люди рациональные, но в бою, когда их товарищи гибнут десятками, они становятся детьми, верящими в домовых. Я лишь помог им поверить в то, что у русских есть настоящий колдун на службе у Царя.

— Свой камчатский Распутин, — усмехнулся я.

— Кто? — не понял Семирадский. Я сообразил, что «святой чёрт» ещё даже не родился.

— Да неважно.

Я посмотрел в расщелину. Действительно, там, где Семирадский «колдовал», воздух был чуть мутнее, чем вокруг.

— Неплохо, — признал я. — Я не зря в тебя поверил.

К закату бухта снова опустела.

Я стоял на берегу и смотрел, как корабли идут в туман. Фрегаты, корветы, пароходы, все эти черные махины, еще утром изрыгавшие огонь и смерть, теперь таяли в серой дымке, уносимые отливом и ветром. Тишина навалилась такой тяжестью, что заложило уши и стало слышно, как кровь стучит в висках. Только стоны раненых да дымы пожаров в порту нарушали это неожиданно давящее спокойствие.

Гаврила Семенович ходил среди раненых, переступая через тела, сбивая камни сапогами. Нагибался над каждым, щупал пульс, закрывал глаза. Его рябое лицо оставалось оспокойным. Я подошел, встал рядом.

— Раненые?

— Много. Сейчас понесут в город. Совсем тяжелым здесь помочь попытаются.

Я оглянулся. По склону растянулась цепочка носилок. Матросы и женщины из порта тащили их наверх, переругивались на поворотах, поправляли съезжающую одежду. Фельдшеры перевязывали, поили водой из фляг.

Гришка сидел на камне, положив шашку на колени, и оттирал лезвие ветошью. Лезвие почернело от крови, но не зазубрилось. Он водил тряпкой методично, не спеша, иногда сплевывал на сталь и тер совсем уж остервенело.

Федор подошел от воды, отряхиваясь, как медведь после купания. Вода с него летела во все стороны. Он был мокрый до нитки, но довольный.

— Три баркаса вытащил, — сказал он, останавливаясь рядом. — На них еще плавать можно.

— Не пропадать же добру, — усмехнулся Гришка, не поднимая головы.

Федор хлопнул его по плечу. Гришка охнул, но промолчал.

Из тумана появился Максутов. Шел он медленно, опираясь на костыль. Выглядел он как живой мертвец: лицо бледное, под глазами синие круги, но спину держал ровно и смотрел настороженно. Он остановился в нескольких шагах, перевел взгляд на меня, потом на море, где уже ничего не было.

— Снова ушли, чтобы потом вернуться, — зло произнёс он. — Я ж тебе так спасибо и не сказал, что в первый раз вытащил, казак.

— Вы мне спасибо сказали тем, что мы тут все живые, — ответил я. — Без вашей батареи, положили бы нас с кораблей. Не знаете, как на других участках дела?

— Ещё не докладывали, но французы пытались прорваться ещё в двух местах. Отбросили, голубчиков.

— Мы придумаем, что-нибудь, — пообещал я. — Этот штурм должен стать последним.

Максутов кивнул, повернулся и пошел вниз, шурша костылем. Каждые несколько шагов останавливался, переводил дыхание, потом двигался дальше. Я смотрел ему вслед, пока упорно цепляющийся за жизнь лейтенант не скрылся за скалой.

Багрово-красное солнце садилось в море, точно рана на горизонте. Оно красило воду в цвет крови, и казалось, что вся бухта залита ею. В порту зажглись огни. Сопка медленно пустела. Женщины уводили раненых. Ительмены и коряки расходились к своим кострам, растворяясь в темноте.

Бой отгремел, но запах его не выветрился. Пороховая гарь, смешанная с кровью и пресным потом, впиталась в камни, в песок, в разорванные шинели и сбитые шапки. Даже ветер, потянувший с моря к вечеру, не мог выбить эту вонь из ноздрей.

После короткой передышки, мы вернулись к сбору трофеев. Каждый патрон, каждое ружьё, каждая пряжка с мундира могли пригодиться. Провиант в порту подходил к концу, новых поставок ждать неоткуда, так что найденная сухарница могла спасти чью-то жизнь.

Я ходил между телами. У одного британского лейтенанта я нашёл хороший револьвер с перламутровой рукоятью и сунул за пояс. У французского зуава оказался удобный тесак с вытертой кожаной рукоятью, который отдал Аркадию. Тот покрутил его в руках, провёл пальцем по лезвию, взвесил на ладони.

Фёдор возился у камней, у самого обрыва, вытаскивал что-то из-под убитого офицера. Я подошёл, присел на корточки рядом.

— Что нашёл? — спросил я.

— Глянь, — он протянул мне медальон.

Я взял его в ладонь. Бронзовый, с чёрной эмалью, размером с рублёвую монету, но тяжелее, ощутимо тяжелее. На крышке была выгравирована пятиконечная звезда, вписанная в круг, с лучами, расходящимися ровно, словно по линейке. Внутри сложный узор: змея, кусающая свой хвост, солнечные лучи, непонятные знаки. Герметические символы, что-то вроде тех, что рисуют алхимики на своих склянках.