Перед дверьми управы горел фонарь. Часовой, молодой парень с обмороженными щеками, узнал меня и козырнул. Я прошёл дальше, не совсем понимая уже своё положение в местной иерархии. Меня всё ещё не могли официально повысить, минуя атамана, но относились уже как к офицеру.

Штабс-капитан сидел за столом, при свете свечи. Перед ним лежала карта, а в неё было воткнуто несколько флажков, чёрных и красных, совсем как в кино. Он поднял голову, кивнул мне, не здороваясь. Затем положил перед собой лист плотной бумаги. Я разглядел взломанную сургучную печать, догадался.

— Чаю нам налей, Жданов, — сказал он задумчиво. — Разговор серьезный.

Он кивнул на котелок на печи. Я налил по кружке для нас обоих, сел напротив.

— Ты спросил, зачем я на Камчатке, — сказал штабс-капитан. — Я ответил, что у меня особое поручение. Но дело не только в Семирадском.

Он пододвинул ко мне лист.

«Алексею Алексеевичу Шаповалову. Предписываю вам прибыть в Петропавловский порт для оценки его обороноспособности и снабжения. В случае невозможности длительной обороны — ходатайствовать перед командованием об эвакуации гарнизона и флота в устье Амура.».

— Обычно, в таких письмах, упоминают звание, — сказал я. — Вы вообще штабс-капитан?

— Для тебя да.

— Откуда у вас такие полномочия вообще? Решение о…

Алексей Алексеевич приложил палец к губам.

— Решения о таких вещах принимают в Петербурге, — шепотом продолжил я.

Алексей Алексеевич отхлебнул чаю и улыбнулся. Я поскреб щетину, тоже сделал глоток.

— Откуда вообще у вас такие полномочия, кто вы такой? — спросил я.

— Жданов, — вздохнул Алексей Алексеевич. — У тебя есть повод мне не доверять?

— Никак нет, ваше благородие.

— Тогда слушай. Я приехал оценить состояние города.

— И какова ваша оценка?

Штабс-капитан помолчал, постучал пальцами по столу.

— Снабжение, ты и сам знаешь, просто ужасное. Дорог нет, зимой только на собаках, летом морем, но союзный флот попытается блокировать все поставки. Провианта в обрез, хорошо, что регулярно отбиваем трофейное оружие и пули. Людей мало. Если бы тебя не поставили организовать припасы и готовку, до весны могли бы и не дотянуть.

— А обороноспособность?

— Батареи дрянные, орудия старые, но люди готовы драться.

— Значит, будем драться, — сказал я.

— Не так быстро, — он поднял руку. — В Петербурге понимают, что если мы потеряем корабли, Амур останется без защиты. А корабли мы можем увести, в отличие от города.

— А людей? — спросил я. — Алексей Алексеевич, вы бы меня не позвали, если бы уже приняли решение.

— Ты хочешь, чтобы я доложил: «Город можно оборонять»? Хотя сам знаешь, что шансов мало?

— Я знаю, что мы уже один раз отстояли Петропавловск, а самое главное, пережили зиму. И отстоим снова.

— В прошлый раз у врага было шесть кораблей. В этот раз может быть больше.

— И что? — я не отводил взгляда. — Мы укрепили батареи, поставили под ружьё местных, регулярно их муштруем. Федя скоро привезёт ещё коряков, у нас хватит и живой силы и огневой мощи для штурма. И припасов хватит для осады, вы же сами хвалили, как я всё организовал.

Штабс-капитан усмехнулся, покачал головой.

— Ладно. Допустим, я поверю. Что ты предлагаешь?

— Вы поедете в Петербург. Лично доложите перед кем бы вы не отчитывались, мне даже думать об этом страшно, что город можно и нужно оборонять. Может быть даже о подкреплении удастся попросить.

— Подкрепление нужно в Крыму.

— Тогда будем держаться своими силами.

Штабс-капитан взял новый лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу.

— Буду писать в Петербург, — сказал он. — Завтра же отправлю депешу с оказией. А послезавтра я сам выезжаю.

— Туда же?

— Да. Через Охотск, Иркутск, Москву. Дорога дальняя, но к лету надо успеть. Город остаётся под командованием Завойко. Ты будешь ему помогать, если так уверен в том, что вы сможете отстоять Петропавловск.

— А Семирадский?

Штабс-капитан расплылся в довольной улыбке.

— А Семирадский остаётся с тобой, как мы и договаривались.

— Со мной? — я удивился. — Но я думал вы останетесь в Петропавловске.

— Ещё чего. Нет, Жданов, ты за ним присмотришь во время осады, найдешь ему дело. И вот если он хорошо себя проявит, у нашего великого мага появится шанс начать новую жизнь.

— Вы его завербуете?

Алексей Алексеевич пожал плечами.

— Ладно, — сказал я. — Пусть остаётся.

— Береги себя, — сказал он. — И город береги. Община этих изгоев тоже на тебе.

— Да я уж понимаю.

Алексей Алексеевич поднялся из-за стола, я тоже встал с лавки. Штабс-капитан сердечно меня обнял, похлопал по плечу.

— Я верю в тебя Жданов.

— Однажды вам придётся объяснить, кто вы такой и в каком звании на самом деле.

— Не придётся, — он улыбнулся. — Иначе у тебя будут серьезные неприятности.--

Штабс-капитан уехал на рассвете.

Я стоял на причале, смотрел, как «Двина» отчаливает. Туман стлался над водой, скрывая корабль, превращая его в пугающий призрак. Вот ещё можно было разглядеть фигуру штабс-капитана на корме. Он стоял, опершись на поручни, смотрел на берег. Я поднял руку. Не знаю, видел ли он.

Потом туман сомкнулся, и «Двины» не стало. Только вода, серая, холодная, и редкие чайки, которые кричали так, будто прощались.

Семирадского я выпустил из подвала на следующий день. Он сидел в темноте трое суток. За это время я трижды спускался к нему, приносил еду, воду, менял посуду. Он не жаловался и не просился на волю.

Когда я отпер дверь, он щурился, как крот, выползший на свет. Поднял лицо к солнцу, закрыл глаза, глубоко вздохнул. Потом посмотрел на меня.

— Свобода? — спросил он.

— Условная, — ответил я. — Будешь работать — останешься жив. Нет, вернёшься в подвал. Я не шучу.

— Я вижу, что не шутишь, — он потёр затёкшие руки. В подвале особенно не развернёшься. — И что я должен делать?

— Пойдём, покажу.

Он кивнул, накинул медвежью шубу. Я повёл его через весь Петропавловск. Улицы были пусты. Немудренно, ранним утром, большая часть мужчин уже занята делом на батареях. Казалось, Завойко готов построить там новую крепость, столько сил и времени уходило на укрепление обороны. Только собаки бегали да часовые у ворот косились на нас.

— Куда идём? — спросил Семирадский.

— В казарму у причала. К твоим людям.

Он промолчал.

Казарма у причала была длинным бревенчатым зданием с маленькими оконцами, затянутыми бычьим пузырём. Аркадий стоял у крыльца и рубил дрова. Увидел нас и сразу замер.

— Ты зачем его привёл? — спросил он. Голос юноши был ровным, но я видел, как побелели костяшки пальцев, сжимающих топор.

— Он будет работать, — ответил я. — Как и вы. За еду, за кров.

— Я не хочу с ним работать, — Аркадий опустил топор, вонзил в чурбак. — Он обманывал нас.

— Я знаю, — сказал Семирадский без тени раскаянья. Стоял спокойно, руки в карманах шубы. — Я обманывал вас. Ты так и не подумал о том, была бы твоя жизнь лучше без меня?

— Я не стану тебя слушать снова, — сказал Аркадий. — Если позволить твоим словам попасть в голову, всё, уже пропал.

— Я не хочу тебя обманывать, — ответил Семирадский. — Можно лгать ребёнку, когда он ещё маленький, рассказывать ему сказки. Но дети вырастают, когда перестают нуждаться в удобной родительской лжи.

Аркадий посмотрел на меня.

— Он опять за своё? — спросил юноша. Семирадский улыбнулся и я понял, что он всё сильнее гордится Аркадием.

— Объясни мне, — чуть подался вперёд великий маг Востока. — Пожалуйста, Аркадий. На что я хотел надавить.

— Да он издевается надо мной! — Аркадий бросил топор в снег. Я был рад, что не в Семирадского.

— Скорее проверяет, — вздохнул я. — Отвечай, ну ты же догадался.

— Ты давишь на то, что был мне как отец. Снова эту мысль подчеркнул. И теперь получается, что ты мной гордишься, раз я тебе не верю. Как будто сын вырос и отец к нему относится как к равному. Я понимаю, что ты хочешь сделать, я не понимаю зачем. — терпеливо и спокойно произнёс Аркадий.

Семирадский рассмеялся и хлопнул меня по плечу.

— Ну каков, а?

— Врагу бы такого папашу, как ты, не пожелал, — вздохнул я. А потом повернулся к Аркадию. — Ну он не в себе. Дурачок. Но приютить его надо, пока другой работы не будет. Найди дело юродивому.

— Ты за него отвечаешь? — вздохнул Аркадий.

Я усмехнулся, вспомнив Алексея Алексеевича.

— Нет, теперь ты.

— Если он снова обманет?

— Ну смотря как, — пожал плечами я. — Если фокусы будет показывать, чтобы народ повеселить, пусть обманывает. Если к англичанам побежит, топориком его тюкни и всего делов.

Аркадий помолчал, потом медленно кивнул.

— Ладно. Пусть работает. Я буду за ним присматривать.

— Договорились, — вместо меня ответил великий маг Востока.

Семирадский шагнул вперёд, протянул руку. Аркадий не стал её пожимать, просто отвернулся и снова взялся за топор.

— В дом его веди, пусть поест. В подвале вашем, небось, даже крысы тощие, — буркнул себе под нос Аркадий.

Мы с Семирадским переглянулись и отчего-то даже тихо рассмеялись. Потом вошли в казарму.

Женщины ютились у печи, сушили портянки и чинили сети. Подростки таскали дрова, но не от Аркадия, а откуда-то с заднего хода. В помещении уже появилась непонятная поленница, которой вообще-то место во дворе. Старуха сидела в углу на чурбаке, перебирала чётки из костяных бусин.

Заметив нас двоих, женщины зашептались, а подростки замерли с вязанками дров в руках. Эльвель, сидевшая у печи с ребенком, прижала младенца к груди, будто защищая.

— Что-то не больно они тебе рады, — усмехнулся я Семирадскому, а потом обратился к бывшим изгоям. — Он больше не учитель! Он такой же, как вы и вместе с вами теперь будет работать за еду и кров.

Женщины переглянулись. Старуха забормотала что-то, потом поднялась на ноги и подошла ближе. Семирадский улыбнулся ей и я ожидал, что бабка просто отвесит ему пощечина. Но та лишь прищурилась и вдруг сказала:

— Исхудал-то как в застенках!

Я глянул на Шарлатана. Не то, чтобы три дня в подвале на нем сильно сказались. Вдруг к нему подбежала пара женщин и повели к печи. Обе причитали на разные лады, как же бедолагу, наверное мучили, в подвале. Только Эльвель смотрела на него с подозрением, но остальные изгои начали оттаивать.

Семирадский осторожно освободился из женской хватки и отошёл назад, затем поклонился.

— Думаю, нам нужно начать по-другому, — сказал он тихо. — Я знаю, что обманул вас. Простите. Я не прошу верить мне снова, и я больше не назову себя вашим учителем. Но я бы хотел работать с вами и быть вашим другом.

— Всё, вопрос решен? — улыбнулся я.

— Ты и впрямь освободил меня за тем, чтобы я чинил сети и ловил рыбу? — спросил Семирадский.

— Ты еще их и грамоте обучишь, — ответил я. — Но не расслабляйся, появятся пленные, будешь помогать с допросом, благо языки ты знаешь.

Корабли союзного, к сожалению не к нам, флота подошли в тумане.

Ветер стих ещё ночью, и туман над Авачинской губой стоял неподвижный и молочный, такой густой, что в ста саженях не было видно ни скал, ни батарей. Тишина давила на уши. Даже собаки не лаяли. Даже Барс, прижавшийся к моей ноге, замер и не дышал. Я настоял на том, чтобы мы перебрались из тёплых землянок на сопку, чтобы быть готовыми к внезапной атаке.

«Предчувствия его не обманули», как пели в мультике, который очень любила моя дочь в прошлой жизни.

Из тумана вынырнул первый снаряд.

Я почему-то ожидал свиста, но снаряд рассекал весенний воздух с воем. Протяжным таким, будто Гаврила Семёнович зевает. Я инстинктивно вжал голову в плечи, хотя снаряд шёл выше, над сопкой, в сторону порта. Взрыв грохнул глухо, раскатисто, и через секунду до нас долетел запоздалый звук пушечного выстрела с вражеского корабля.

— Первый пристрелочный, — сказал Гаврила Семёнович, лежавший за соседним камнем. — Сейчас начнут ложиться по-настоящему.

Я бы хотел, чтобы в этом случае, видавший виды урядник всё-таки ошибся, но увы.

Второй снаряд упал ближе. Я услышал, как воздух рвётся над головой, как что-то тяжёлое и чугунное плюхается в гальку в двадцати саженях ниже по склону, а потом взметается фонтаном земли. Осколки защелкали по скалам, срикошетили в разные стороны. Кто-то коротко и отрывисто закричал, и тут же замолк. Я оглянулся: один из камчадалов сидел на земле, прижав руки к лицу, и сквозь пальцы сочилась кровь.

— Лежать всем! Лежать! — рявкнул Гаврила Семёнович. — Не высовываться!

Я прижался к камню. Рядом, вжавшись в мёрзлую, усыпанную камнями почву, лежали Гришка, Терентьев, Аркадий, десяток камчадалов, тридцать ительменов. Барс сидел у моих ног, прижав уши, и дрожал от возбуждения. Зверя я вырастил чересчур кровожадным, но тигр хотя бы своих не трогал. Я потрепал его за загривок, не отрываясь от камня.

Внизу, на батарее № 3, уже готовился к бою лейтенант Максутов.

Залпы слились в сплошной гул. Английские фрегаты били с дальней дистанции, с полверсты, а то и версты. Тяжёлые тридцатидвухфунтовые пушки выбрасывали ядра весом с добрую бадью. К ним примешивались более резкие, хлёсткие выстрелы французских бомбических орудий. Те посылали разрывные снаряды, которые взрывались в воздухе, осыпая всё вокруг раскалёнными осколками.

Я слышал, как внизу, в порту, загорелся склад. До нас донёсся треск пламени, крики и новые взрывы. Уже не вражеских снарядов, а своих: рванул порох в разбитом каземате.

Я приподнял голову. В тумане, сквозь разрывы дыма, угадывались тяжёлые силуэты кораблей. Я насчитал шесть крупных вымпелов (фрегаты), два поменьше (корветы), и два чёрных, низких парохода, стоявших особняком. Больше десятка кораблей. Они стояли на рейде, медленно развернувшись бортами к берегу, и методично, безжалостно превращали Петропавловск в груду щепок. Ядра ложились не прицельно, а веером. По порту, по батареям, по городу, по сопкам.

Третьим залпом накрыло батарею Максутова.

Снаряд упал прямо в бруствер. Я не видел, но услышал. Сначала глухой, тяжёлый удар, потом треск рвущегося дерева, звон чугунных осколков, и наконец крики. Много криков.

— Попали, — прохрипел Гришка.

— Молчать! — рявкнул Гаврила Семёнович. — Слушайте!

Сквозь гул и треск пробился голос. Знакомый, срывающийся, но живой.

— Пли! — закричал Максутов. — Заряжай! Пли!

И батарея ответила. Максутову не нужно было «пристреливаться», опытный артиллерист решил выждать время для удачного ответного удара. Я выдохнул. За Маскутова я, почему-то, переживал как за родного, хотя и виделись мы всего несколько раз.

Рядом перекрестился Терентьев и следом четвёртый залп пришёлся по нашему склону.

Снаряд упал в двадцати шагах, вырвал кусок земли, разворотил каменную гряду. Меня оглушило, засыпало пылью и мелкой крошкой. Я отряхнулся, огляделся. Ительмен, лежавший слева, был мёртв, осколок перебил ему шею. Крови было много, она текла по камням, скапливалась в рытвинах.

— Первая кровь, — сквозь зубы сказал Гришка.

— Да ты погоди, сейчас мы своё возьмём, — ответил я.

Я перекатился, проверил английское трофейное ружье. Револьвер за поясом, полный барабан. Шашка справа. Всё на месте.

Внизу, на берегу, послышались новые звуки. Плеск вёсел, гортанные команды да лязг металла. Туман скрывал воду, но я знал, что десант пошёл. Сотни, тысячи штыков движутся к берегу, к косам, к батареям, к сопке.

— Держитесь, — улыбнулся я, поправляя шапку. — Скоро полезут.

— Скоро, — согласился Гаврила Семёнович, передёргивая затвор. — Сейчас, братцы, начнётся такое, что внукам расскажут.

— Дай Бог дожить до внуков, — усмехнулся Терентьев.

Склон содрогнулся ещё от одного попадания, на этот раз ниже, ближе к воде. Я рискнул приподняться, выглянул из-за камня. Батарея Максутова дымилась, одно орудие молчало, но остальные продолжали стрелять. Я разглядел фигуру лейтенанта. Максутов стоял у третьей пушки, поддерживая кого-то из расчёта, и орал, размахивая рукой.

Туман начал редеть. Я увидел десятки приближающихся баркасов. Они шли на вёслах, выстроившись в несколько линий. Носы баркасов были обиты железом, на каждом по дюжине гребцов и по два-три десятка солдат. Офицеры стояли на корме, обнажив сабли.

— Господи, — выдохнул Аркадий, крестясь. — Сколько же их…

— Заткнись и целься, — сказал Гаврила Семёнович. — Первая шеренга, огонь по команде!

Я улыбнулся. Враг бросил в бой всё, что у него есть. Значит не придётся ждать слишком долго.

— Пли! — скомандовал урядник.

Десяток ружей рявкнули. Первые баркасы замедлили ход, закружились на воде. Но остальные шли, не сбавляя темпа.

— Заряжай! — Гаврила Семёнович был абсолютно спокоен. — Вторая шеренга, огонь!

Новый залп. Ещё несколько баркасов потеряли управление, но десант уже выпрыгивал на берег, поднимая ружья над головой, бежал по гальке, карабкался на сопку.

— В штыки! — заорал урядник, и сам бросился вперёд.

Я поднялся, перехватил ружьё, рванул следом. Барс зарычал и прыгнул вперёд, опережая меня.