Семирадский смотрел на свою паству всё так же спокойно, но теперь в его взгляде виделась и очень большая усталость. Какое-то время шарлатан собирался с мыслями и смотрел на общину. Переводил взгляд со старухи, на женщин и подростков, потом на Аркадия, который стоял, вцепившись пальцами в собственные локти. Наконец, Семирадский посмотрел на Эльвель и печально улыбнулся.

— Все правда, — сказал он. Голос его звучал как обычно, но тишина стояла такая, что слышно было лишь треск костра. — Я использовал химию и свое знание человеческой природы. Я не могу слышать духов, но я могу слышать вас.

Тишина затрещала по швам, словно старое одеяло. Эльвель тихо заплакала, слезы беззвучно катились по щекам. Старуха опустилась на снег прямо там, где стояла, и закрыла лицо руками. Подростки смотрели на Семирадского с таким выражением, будто у них отняли что-то очень важное.

Аркадий застыл как статуя. Только медленно и тяжело ходили желваки на его скулах. Потом он шагнул вперед, остановился в шаге от Семирадского. Посмотрел на него сверху вниз, Аркадий был выше, и сейчас это казалось символичным.

— Зачем? — свистящим и одновременно хриплым голосом, будто и не похожим на человеческий, спросил он.

— Чтобы вы не умерли, — ответил Семирадский. Он не отводил взгляда, смотрел Аркадию прямо в глаза. — Чтобы вы поверили, что можете справиться со всем. От вас отвернулись те, в ком вы нуждались больше всего. Оставили вас несчастными, больными и брошенными. Я дал вам все, что мог. Надежду.

— Ты нас обманывал! — Аркадий впервые за всё время, что я был с ним знаком, закричал. Крик его разнёсся по ложбине, ударился в скалы, вернулся эхом. Женщины вздрогнули, к плачущей Эльвель присоединились и другие.

— Я дал вам цель, — Семирадский не повышал голоса, говорил так же спокойно, даже тише. — Вы живы, вы не замёрзли, вы не голодаете и не скитаетесь в одиночестве. И у вас теперь есть семья.

— Семья? — подала голос зареванная Эльвель.

— Вы все, — Семирадский обвёл рукой собравшихся изгоев.

Аркадий занёс кулак. Я перехватил его руку. Юноша зло рванулся с неожиданной силой, но я держал его крепко.

— Не надо, — сказал я. — Ты должен думать не о своей обиде, а о своих людях. Они на тебя рассчитывают.

Аркадий стоял, почти не двигаясь, только плечи его вздрагивали. Потом он медленно повернулся, посмотрел на собравшихся вокруг него людей. Те и впрямь теперь глядели не на Семирадского, а на юношу.

— На этот раз Семирадский сказал правду. — попытался ободрить я парня. — Здесь вы смогли выжить.

— Что с нами будет? — спросила Эльвель. Голос её дрожал, но она старалась держаться.

— Вы можете пойти с нами в Петропавловск, — сказал я. — Первое время определим вас в казарму у причала. Город примет вас, даст работу и накормит. Женщины будут шить, чинить сети и готовить. Мужчины работать в порту, заготавливать дрова, ловить рыбу.

— А если не пойдём? — спросил один из подростков.

— Насильно вас не поведут, — ответил я, обращаясь к потерянным людям. — Но вас мало, до весны не дотяните.

Семирадский кивнул. Он и сам же это понимал, но, наверное, надеялся на какое-то чудо, раз до сих пор не бросил поселение изгоев.

Женщины переглянулись. Кто-то всхлипнул, кто-то отвернулся. Старуха запричитала громче, закачалась, как маятник. Тогда рядом с Аркадием встала Эльвель, прижимая к себе спящего ребёнка.

— Я иду с ними, — сказала она, и в голосе, горьком от сильных переживаний, почудилась мне железная решимость. — Это они вылечили моего сына. Казаки не врут.

Эльвель положила свободную руку на плечо Аркадия. Он вздрогнул, но не отстранился.

— Иди с нами, — сказала она тихо. — Чудес не бывает. Великие духи не помогут. Пора верить только в себя.

Новый лидер общинников стоял и не двигался. Потом медленно кивнул.

— Иду. Но не потому, что эти позвали, — Он кивнул в нашу сторону. — Мне подачки и милости не нужны. Если у русских не будет работы, проживём как-нибудь без них. Мы и сами можем о себе позаботиться.

От меня не укрылось, как тепло посмотрел на него Семирадский и едва успел спрятать довольную улыбку.

— Хорошо, — сказал я, чувствуя как тяжелый груз покидает мою душу. — Собирайтесь. Выходим с рассветом.

Я повернулся к костру, подбросил веток. Пламя взметнулось, осветило ложбину. Собравшиеся начали расходиться по шалашам, собирать узлы. Кто-то пошел кормить собак и те загремели цепями. Старуха поднялась со снега, опираясь на клюку, и медленно побрела к своему жилищу, бормоча что-то на ительменском.

Семирадский сидел на бревне, своим особым взглядом смотря в огонь. Я подошёл к нему.

— Признаться, часть меня не верила, что ты скажешь правду, — сказал я, внимательно глядя в глубоко посаженные глаза. — Люди, которые постоянно врут, обычно не могут остановиться и начинают врать себе во вред.

— И какой у тебя был план на случай, если я начну уверять их в том, что вы одержимы злыми духами?

— Эльвель украла для меня немного фосфора, — признался я.

— Что⁈

— Видишь ли, великий маг Востока, я же сам подсказал тебе идею с демонами. Это и был мой запасной план. Если бы ты уцепился за эту мысль, мы бы бросили фосфор в костёр, Барс бы начал страшно рычать, а моя жена запела бы на своём языке.

— Ительмены ещё помнят чукчей, — кивнул Семирадский. — Если бы вы начали ещё шипеть и сами признали, что демоны… да, вы бы их напугали. И смогли бы меня увезти, раз непогрешимый Учитель сказал, что вы страшные злые духи.

— Ну что, рад, что наконец-то поступил правильно? — улыбнулся я.

— Рад, что догадался, что у тебя есть козырь в рукаве, — с уважением посмотрел на меня Семирадский. — Но то, что ты сам мне подложил проигрышную карту. Казак, не думал заняться оккультизмом? С твоим пониманием людской природы.

Я покачал головой.

— Община всё слышала своими ушами, но вера не исчезнет в одночасье, — сказал я. — В глубине души, они все еще верят Учителю. И надеются, что это какой-то хитрый план.

— Ну и пусть верят, — Семирадский отвёл глаза. — Главное, что они поверили в себя.

На этот разговор затих. Несколько минут мы простояли у костра, и я всё думал о том, нет ли здесь какого-то коварного плана внутри плана. Семирадский разгадал, что у меня есть план Б, так может быть он готовит какую-то пакость по дороге в Петропавловск? А может быть и в самом городе. Я уже поднимался вести его к собачьей упряжке, но Семирадский внезапно сказал:

— У тебя вид человека, который только что принял важное решение и теперь сомневается, правильно ли он поступил.

— Я не сомневаюсь.

— Вижу, что сомневаешься. У тебя складочка над левой бровью появляется, когда о плохом думаешь. Не хмуришься, но вот совсем чуть-чуть…

Я невольно коснулся брови.

— Вот видишь. Люди передо мной, как открытая книга, — улыбнулся Семирадский.

— Умение полезное, — согласился я. — В Петропавловске бы пригодилось, конечно.

— Ты всё ещё думаешь, что меня не посадят?

— Есть один штабс-капитан, который за тобой на край света приехал. Будешь ли жить и как жить, уже ему решать.

— А сам ты что думаешь?

— Я думаю, что ты убийца, — сказал я.

— Я помог умереть женщине, которая сама просила об этом.

— Иди к чёрту, — сказал я без злобы. — Прям в котелок.

— Можно сказать, что я там бывал, — он посмотрел вдаль, словно вспомнил что-то. — Ничего интересного. В Петербурге пострашнее бывает.

Я подвёл его к нашим нартам и усадил. Рядом положил мешок с припасами. Барс сидел рядом и чего-то ждал. Увидел Семирадского, тигр очень неожиданно лизнул того в щеку. Семирадский улыбнулся тепло и грустно.

— Зверь меня любит, — сказал он.

— Поэтому ты и не связанный, — усмехнулся я.

Солнце уже давно поднялось над горизонтом, а сборы продолжались. Женщины метались между шалашами, вытаскивая шкуры, вяленую рыбу и какое-то тряпье. Подростки возились со старыми лохматыми собаками.

Аркадий все делал молча. Он собрал свои легкие хорошо сработанные нарты, загрузил мешки, привязал поверх шкуру. Между делом он бросал взгляды на Семирадского. Тот с незыблемой невозмутимостью сидел на нартах.

Эльвель вышла из шалаша с узлом за спиной и ребёнком на руках. Младенец проснулся и захныкал.

Я подошел к Аркадию. Он затягивал узел на последнем мешке. Дёрнул, проверил, затянул ещё раз.

— Помощь нужна? — спросил я.

— Нет, — ответил он, не глядя на меня уже своим обычным голосом. — Справлюсь сам.

— На меня злишься, или на него? — решил полюбопытствовать я.

— Ни на кого не злюсь, — он выпрямился, посмотрел мне в глаза. — Просто теперь никому не стану верить. Ни тебе, ни ему, ни вашему генералу.

— А им? — я кивнул на собиравших последние пожитки изгоев.

Вообще странно, конечно, что они успели столько накопить за то короткое время, что жили под крылом шарлатана.

Аркадий помолчал, потом сказал:

— Им я верю. Ради них с вами и еду.

— Этого достаточно, — похлопал я по плечу юношу.

Он отвернулся, взялся за постромки, дёрнул. Собаки рванули, нарты скрипнули, покатились. Он остановил их, привязал к колу, отошёл к следующей упряжке. Только через час мы загрузили всех женщин и старуху на разные нарты. Казаки шли на лыжах, рядом. Кынэ вёл нас вперёд, но иногда оглядывался на едущего вместе с Умкой Семирадского.

Может и впрямь ничего плохого бы не случилось, если бы мальчик думал, что мёртвый отец им гордится. Но правда и вера в себя всегда надёжнее любой сладкой надежды.

Собаки тяжело тянули нагруженные повозки, то и дело проваливались по брюхо в рыхлый снег, скулили от натуги, но двигались вперед. Женщины вылезали из нарт, шли пешком, толкали полозья. Подростки тащили узлы на спинах, иногда менялись, отдыхали на ходу.

К вечеру собаки общины выбились из сил: они просто валились в снег, высунув языки. Умка остановила нашу упряжку, слезла и пошла к ним.

— Надо отдыхать, — сказала она, хмуро поглядывая то на людей, то на закатное небо, — Собаки не вытянут.

Мы встали лагерем у подножия скалы, где ветер почти не беспокоил. Женщины расстелили шкуры, развели костёр, поставили котёл с водой. Эльвель кормила ребёнка и что-то напевала, наклоняя голову то влево, то вправо. Старуха сидела у огня, грелась и что-то бормотала.

Аркадий пошел в сгустившиеся сумерки, проверить, нет ли поблизости опасного зверья. Вернулся через полчаса, бросил у костра охапку хвороста.

— Садись, — улыбнулся я. — Есть будешь?

Он сел, взял плошку с толкушей, но есть не стал, всё смотрел на Семирадского.

— Почему ты его не убьёшь? — спросил он. — В горах. Можем сказать, что замёрз, что упал в расщелину.

Вот и посыпалось моё умение разбираться в людях.

— Потому что я не убийца? — с удивлением ответил я. — Как тебе это вообще в голову пришло?

— Ты же сам сказал, что он убийца. И ты его везёшь живым.

— У вас кто-то умер из-за него?

Аркадий качнул головой.

— Но он и не спас никого, если с ним нет духов!

— Знаешь, на кого ты похож сейчас? — устало спросил я.

Аркадий повернулся ко мне, покачал головой.

— Но ребёнка, который был уверен, что его отец самый ловкий в мире охотник, а в один вечер он пришёл без добычи. Скажи, охотник виноват в том, что сын в него верил?

— Да как такое вообще можно сравнивать⁈ — вспыхнул Аркадий.

— Семирадский тебе как отец, признайся.

— Был как отец!

— Я не спорю, что он плохой человек, — произнёс я, глядя на спокойно сидящего в нартах шарлатана. Тот прекрасно слышал весь разговор, но не вмешивался. — Но мы не убиваем плохих людей просто за то, что они плохие.

— Но мы вправе их ненавидеть, — злобно выдохнул Аркадий.

— Я не прошу у тебя прощения, — наконец подал голос сам бывший Учитель. — Но ты подумай, ты был бы счастливее, если бы никогда меня не встречал?

— Да!

— Я просил подумать, а не отвечать, — улыбнулся Семирадский и на этом разговор был окончен.

К вечеру следующего дня показались окраины Петропавловска.

Сначала пришел запах дыма и моря. Потом до нас докатился многоголосый собачий лай. И наконец показался крест церкви, блеснувший в лучах заката.

Собаки шли из последних сил, опустив головы. Женщины спали в нартах, прижавшись друг к другу. Эльвель качала ребёнка, тихо пела что-то на ительменском. Аркадий шёл на лыжах, всё ещё стараясь держаться подальше от Семирадского.

Штабс-капитан встретил нашу колонну прямо у въезда в город. Он стоял в шинели, прикрыв голову лишь фуражкой, как будто не замечая холода. Рядом с ним стояло два солдата с ружьями.

— Жданов, — сказал он, когда я остановил нарты. — Ты решил увести в полон небольшое племя?

— Пятнадцать человек, ваше благородие. Женщины, дети, но есть и молодые парни. И живой великий маг Востока.

— Мага ко мне, — улыбнулся Алексей Алексеевич. — Что с остальными делать будешь, я даже представить боюсь.

Я кивнул, повернулся к Аркадию.

— Веди людей к причалу. Я пока к генералу Завойко, распоряжусь, чтобы о вас позаботились.

Аркадий переводл взгляд с меня на штабс-капитана и обратно.

— Не бросите? — спросил он.

— Ну как дитя, — улыбнулся я. — Поздно тебя уже бросать, посреди города.

Аркадий кивнул, взвалил мешок на плечо и пошёл. Усталые замерзшие женщины потянулись за ним, старуху с клюкой поддерживал под локоть один из подростков. Эльвель шла последней, прижимая ребёнка. Она обернулась, посмотрела на меня и с благодарностью кивнула.

Разобравшись с неотложными делами (докладом Завойко и получением последних новостей) я поднялся на крыльцо управы. Барс остался ждать внизу. Тигр попросту лёг на крыльце, свернувшись полукругом. Из двери потянуло табачным дымом и горячим чаем, и я понял, что соскучился по Петропавловску.

Я постучал костяшками по двери кабинета, куда во время моего отсутствия перевели Алексея Алексеевича.

Штабс-капитан сидел за столом, подперев голову рукой, и смотрел на карту. На столе горела оплывшая свеча, рядом стояла кружка с давно остывшим чаем. Он поднял голову, увидел меня, кивнул на лавку.

— Что думаешь о нём? — спросил он, смотря мимо меня в стену. — Как о человеке?

Я собирался с мыслями и долго не решался заговорить.

— Очень умен, — сказал я. — Возможно заметил, что проводник наш, Кынэ, странно реагировал, как слово «отец» услышит. А Эльвель, девчушка из общины, но раньше с Кынэ где-то виделась, рассказывала ему про то, что отец Кынэ умер. Он это запомнил и использовал в нужный момент. Но самых опасных фокусов так и не показал.

— Это каких же?

— С гипнозом. У нас никто по-собачьи не завыл.

— Ну, вы казаки уже столько повидали, что я и не удивлен. Он пытался?

Я качнул головой.

— Опасен по-твоему?

— Опасен, но очень осторожен. И мне кажется, что в нем есть что-то порядочное, просто… переломанное. Знаете, бывает так, когда добрый человек не может найти выход, и чтобы не ломаться… как будто подстраивается под всю гадость, что его окружает.

Алексей Алексеевич задумчиво кивнул.

— Глупый вопрос задам, — продолжил он. — Что насчёт верности? Сразу предаст, или часок подождет?

— Я не знаю, ваше благородие. Раньше бы сказал, что вопрос выгоды. Если предательство больше проблем принесе, будет работать на вас. А сейчас… мне кажется, что это место его изменило.

— Конкретнее, Жданов.

— Суровый край, несчастные люди. Мне кажется, он почувствовал ответственность за тех, кто ему поверил.

— Кажется, да кажется, — штабс-капитан сжал губы. — Если тебе только кажется, то и разговор можно оканчивать.

— Вот вы что от меня сейчас хотите? Чтобы я за него поручился, и вы его завербовать могли?

— А ты за него можешь поручиться?

— Ещё нет. Но… он же всё равно никуда из Петропавловска не сбежит?

— С него станется на санях по льду к британцам поехать, — устало потёр переносицу Алексей Алексеевич. — Испытать его хочешь, когда осада начнётся?

— Да, ваше благородие. Если пользу принесёт, значит можете его забирать в свои… как там зовутся помощники штабс-капитанов на особых поручениях? — попытался пошутить я.

— Казаки, — улыбнулся Алексей Алексеевич.

Штабс-капитан кивнул, взял кружку, отхлебнул остывший чай, поморщился.

— Ладно, — сказал он. — Ступай. Завтра много дел.

А на следующее утро я проснулся от того, что земля гудела.

Не скрипела и не стонала, как во время землятрясения. Но гудела низко, протяжно, будто под полом заворочался огромный зверь. Брёвна стен вибрировали, в оконце, затянутом бычьим пузырём, что-то глухо ухало. Барс, спавший у печи, поднял голову, насторожил уши, тихо рыкнул.

— Тихо, — сказал я, садясь на нарах. — Вот и дождались.

Умка уже не спала. Сидела у очага, подкладывала в огонь сухие ветки кедрового стланика и глядела на меня со спокойно улыбкой.

— Лёд тронулся, — сказала она.

— А то я не понял, — усмехнулся я.

— Конечно, не понял, — ласково посмотрела на меня девушка. — Ты не анкальын. Мы слышим лёд за день до того, как он идёт, я ещё вчера поняла.

— Ты меня сейчас просто дразнишь? — догадался я, подходя к Умке.

— Ох, а железный человек и в этих делах такой глупый, — рассмеялась девушка. — Пока ему не объяснишь ничего, и не поймёт.

Я потянулся к Умке, чтобы её пощекотать. Девушка увернулась, со смехом, потом сказала:

— Ты небось не видел ещё, как лёд идёт? Иди давай, хоть чему-то научишься в жизни.

Я всё равно догнал Умку, чуть не наступив на хвост Барса. Заключил её в объятия, коснулся кончиком своего носа её.

— Я вернусь, — улыбнулся я.

Натянул порты, торбаса, накинул тулуп. Барс выскользнул за мной на улицу, потянулся и зевнул.

Утро было серое. Снег уже не искрился и мороз начал отпускать. Ветер тянул с губы, и нёс запах водорослей. Гул шёл прямо оттуда.

Я пошёл к причалу. Барс трусил рядом, иногда забегая вперёд, но сразу же возвращался. На улицах уже были люди. Солдаты в расстёгнутых шинелях, матросы с «Авроры», камчатские бабы с вёдрами. Все шли в одну сторону или уже толпились на причале. Я протиснулся вперёд и встал у перил.

Авачинская губа жила.

Лёд ломался, сталкивался, наползал друг на друга с грохотом, похожим на пушечную канонаду. Огромные льдины, величиной с дом, кружились в чёрной воде, крошились в мелкую шугу, которая с плеском оседала у берега. Ветер гнал льдины к выходу в океан, они сталкивались и вставали дыбом.

Барс сел у моих ног, прижал уши, смотрел на воду с опаской. Я потрепал его за загривок.

— Не бойся. Это просто ледоход.

Тигр посмотрел на меня так, словно понимал.

— Жданов! — окликнули сзади.

Я обернулся. Гришка и Терентьев спускались к причалу. Гришка был как обычно хмурый, но в этот раз ещё и нечёсаный, в мятой шапке. Терентьев, наоборот, спокойный, слегка румяный. Как будто даже в такую рань успел приложиться к своей фляге.

— Тоже пришли на представление? — спросил я.

— А то, — ответил Гришка, вставая рядом. — У нас тут зрелища то строго отмерены. Зимой, значит, пурга. Весной ледоход. Летом, говорят, туман.

— И землетрясения, — добавил с улыбкой Терентьев. — И про вулканы не забывай.

— Забудешь про них, — поежился Гришка.

Мы смотрели на губу. Особенно большая льдина, синяя, с острыми краями, наползла на другую, треснула и развалилась на три части.

— Зима кончилась, господа казаки, — сказал Гришка. — А значит скоро англичане с французами.

— Да прям таки скоро, — ответил Терентьев. — Сначала ледоход переждут. А там посмотрим.

— Посмотрим, — согласился Гришка. — На что? Как нас бомбить с океана будут?

— Не каркай, — вздохнул я, хотя и понимал, что Гришка прав.

— Я не каркаю, — угрюмо ответил мой друг. — Я готовлюсь.