Я бросил короткий взгляд на Кынэ. Лицо юноше было мокрым от слёз.

— Хватит! — я подскочил к Семирадскому.

— Откуда ты… откуда ты знаешь?

Семирадский развёл руками, в его глазах читалось вся доступная человеку забота и доброта. Я мало кого так сильно хотел ударить в своей жизни, как его. Даже в бою ярости и гнева было меньше. Но нельзя было поддаваться эмоциям, надо было работать над новым планом.

— Я же сказал, духи приходят ко мне, потому что я от них не отворачиваюсь.

Община замерла. Аркадий смотрел на Семирадского с благоговением. Эльвель прижала ребёнка к груди. Гришка шагнул к Кынэ, взял его за плечо.

Мы отошли в сторону, подальше от местных. Никто не пытался нас остановить. Проклятый шарлатан всё с таким же сочувствием и тоской смотрел на Кынэ, как будто бы это не он был виновен в его состоянии!

— Ты в порядке? — спросил Гришка.

— Я… — Кынэ вытер лицо рукавом. — Простите, простите меня. Надо было Дмитрию с ним говорить.

— Было поздно. Если с листочком уж тебя посадили, а то потом менять человека нельзя, — покачал головой Терентьев.

— Верно, — я кивнул. — Эту неудачу мы сгладим, а смену человека на ходу нам бы не простили.

— Откуда… откуда он знает про отца? Я никому не говорил.

— Ты не говорил, — ответил я, глядя на Семирадского. — Но он сказал не так много, как тебе кажется.

— Что? — Кынэ посмотрел на меня.

— Он сказал: «близкий человек, мужчина, старше тебя, ушёл в горах, ты винишь себя». Это подходит к любой трагедии. Начать с трагедии проще всего, каждый кого-то терял в жизни.

— Но он… я же сперва не про отца думал, — вдруг вздохнул Кынэ. — Я сказал «неправда», я думал о большой рыбе, что мы ловили с братом, когда я был совсем маленьким.

— Но он отвлёк тебя, потому что он настоящий шарлатан.

— Не понимаю, — Кынэ с непонятной надеждой посмотрел мне в глаза. — Он же всё равно сказал про отца. Про снег и про трещину. Как будто его дух пришел и нашептал.

— Он мог знать это от Эльвель, — почесал щетину Гриша. — Ты ж сам сказал, что вы как-то виделись.

Кынэ посмотрел на Эльвель. Девушка поймала его взгляд и неуверенно подошла к нам.

— Тебе нужна помощь? — спросила она у Кынэ.

— Ответь, — набравшись смелости, спросил ительмен. — Ты рассказывала про меня шаману?

— Я… — начала девушка. — Я не хотела. Он спросил, кто вы. Я сказала, что ты из нашего рода. Что твой отец погиб. Это всё. Я не знала, что он…

— Ну разве сама не понимаешь? — голос Кынэ дрогнул. — Ты рассказала ему про отца. Я же даже почти поверил, что его дух…

— Прости, — прошептала Эльвель. — Но я уверена, что дух твоего отца и впрямь пришел к Учителю, он же узнал от него детали.

Кынэ отвернулся, сел на снег и обхватив голову руками.

— Простите, — снова сказал он глухо. — Я подвёл. Я должен был молчать. Должен был держать лицо. А я…

— Ты живой человек, — сказал я, присаживаясь рядом. — Он профессионал. Он давит на больное. Ты ни в чем не виноват.

— Я должен был быть сильнее.

— Быть сильнее, значит признать ошибку и идти дальше, — сказал Терентьев. — Слабые позволяют ошибке себя подчинить и растоптать. Чем больше ты об этом думаешь, тем хуже.

Он протянул Кынэ руку. Тот помедлил, потом принял её и поднялся. В этот момент к нам и подошел Семирадский.

— Ну что, господа казаки? — спросил он. — Испытание пройдено. Надеюсь, теперь у вас не осталось сомнений.

— Не пройдено, — сказал я, глядя ему в глаза. — Ты использовал информацию, которую получил заранее от Эльвель. И холодное чтение. Никакой магии.

— Я даже не знаю, что такое «холодное чтение», казак, — усмехнулся он. А потом шагнул ко мне, так близко, чтобы услышать мог только я один и зашептал. — Но скажи, что плохого в том, что мальчик услышал, как его покойный отец им гордиться?

— Мы ещё вернёмся к этому разговору, — холодно отрезал я.

— Буду ждать, — ответил Семирадский. — А пока присаживайтесь к костру. Завтрак скоро.

Он поднялся и ушёл к своей землянке. Мы вернулись к костру. Гришка выругался. Терентьев сперва отпил из свеой фляги, потом закурил трубку. Молчавшая всё это время Умка прижалась ко мне. Мы провели целый день в поселении, ели свою пищу, угощади ею изгоев. Болтали с местными, медленно входя к ним в доверие. Говорить дурное про Учителя я своим товарищам запретил.

После обеда, подростки подходить к Барсу, и тот с удовольствием играл с ними. Если бы не присутствие запудрившего мозги людям Семирадского, можно было бы представить, что мы просто приехали на отдых.

К вечеру второго дня нашего пребывания в поселении изгоев у Эльвель заболел ребёнок. Мы сидели у костра, обсуждали, что делать дальше, когда из землянки донёсся надрывный, хриплый плач. Умка первая насторожилась, подняла голову.

— Ребёнок плохо дышит, — сказала она.

Эльвель выбежала из землянки, прижимая младенца к груди. Лицо её было белым, а глаза расширены от ужаса. Она подбежала к странному идолу, возле которого стоял и о чём-то размышлял наш «маг» и упала на колени перед Семирадским.

— Учитель, — закричала она. — Он горит! Он не дышит! Сделай что-нибудь!

Великий маг Востока посмотрел на ребёнка спокойно, даже отстранённо. Потом кивнул.

— Давай его сюда.

Он взял младенца на руки, приложил ладонь к лбу. Закрыл глаза. Зашептал что-то тихо и монотонно, на казавшемся изгоям магическом языке. На французском. Община замерла.

Я подошёл ближе и посмотрел на ребёнка. Личико красное, дыхание частое, поверхностное. Если у грудничка в таких условиях жар, он может и не выжить.

Семирадский шептал минуту, другую. Потом открыл глаза, покачал головой.

— Духи сердиты, — сказал он. — Они не слышат меня. Кто-то здесь принёс злую энергию.

Он обвёл взглядом общину, потом остановился на нас.

— Я надеялся, что мы сможем принять вас, друзья, — печально произнёс он. — Но, кажется, ваши души отравлены и эта отрава уже перекидывается на самым слабых и беззащитных.

— Что за чушь? — не выдержал Гришка. — Ребёнок заболел, потому что холодно, сыро, и кормят его непонятно чем!

— Молодой человек, — Семирадский посмотрел на него с лёгкой укоризной, — вы в праве мне не верить. Но я должен вылечить несчастного ребенка.

— Ты не лечишь, ты только болтаешь, — рыкнул Гриша. Я покачал головой, лишние эмоции нам бы сейчас не помогли.

— Ты говоришь на языке лжи, потому что тебя развратили злые духи, — спокойно ответил Семирадский. Потом оглядел свою паству. — Но поверьте мне, мои ученики, я знаю, что нужно духам. В этот раз, чтобы ослабить болезнь, мне нужна будет жертва.

Он передал ребёнка Эльвель. Бедная девушка дрожала и слёзы катились по щекам.

— Какая жертва? — спросил я.

— Духи пребывают в сильных зверях, — сказал Семирадский, глядя прямо на меня. — Конечно, никто не станет причинять таким зверям вред. Но через может пройти целебная сила, если я успею всё сделать правильно.

Я понял, куда он клонит.

— Ты про Барса.

— Да. Твой тигр сильный зверь. Половина его ходит по миру духов, половина остаётся в мире людей. Если ты отдашь его мне на день, я смогу провести через него силу. Ребёнок выживет.

Тут Барс отделился от нашей группы и пошёл к Семирадскому. Тот лишь улыбнулся. Мой тигр, всегда такой умный и спокойный, вдруг остановился перед шарлатаном. Великий маг Востока спокойно погладил его по голове. Умка с ужасом посмотрела на меня, я только сжал губы.

— Нет, — сказал я.

Семирадский вздохнул, развёл руками.

— Я ведь прошу не для себя, казак, я пытаюсь поскорее спасти ребёнка.

Эльвель зарыдала громче, прижимая к себе младенца.

— Пожалуйста, — прошептала она. — Он же умрёт, я не переживу этого.

— Ты лжёшь, — сказал я Семирадскому. — Ты просто хочешь забрать Барса, чтобы ослабить нас. Если ты такой великий маг, зачем тебе мой тигр? Используй свою силу. Или у тебя её нет?

Семирадский улыбнулся, и я понял по выражению его лица, что он думает о чём-то. Такой умелый шарлатан как он должен быстро соображать и уметь делать лимонад, если жизнь приносит ему лимоны. Его лицо вдруг засияло.

— Ты прав, казак, но я хотел дать тебе шанс показать этим несчастным людям, что ты беспокоишься о них. Если это не так… что ж, духи примут мою жертву, — громко сказал он, чтобы слышали все. — Дайте мне несколько минут, ученики. Я должен подготовить жертву.

Семирадский направился к своей хижине. Готовить очередной фокус. Вот только от меня зависело слишком много, и какие-бы карты не сдала мне Судьба, я должен был их разыгрывать самым лучшим способом. Трагедия несчастной ительменки, это козырь, который могли разыграть оба игрока.

Я тут же ухватил Эльвель за локоть и зашептал ей на ухо:

— Ты должна пойти за ним, поверь мне. Ради твоего ребёнка.

— Что? Я не…

— Быстрее, ради Бога, не мешай ему, просто будь рядом. Ты даже не должна мне ни о чём говорить, просто смотри сама.

— Я не понимаю, если вы не хотите, чтобы я доносила…

— Хороший человек никогда не попросит другого запятнать свою совесть. Я просто прошу тебя быть рядом с Учителем.

Эльвель несколько секунд смотрела на меня, потом перевела взгляд на Кынэ. Личная трагедия и чувство вины перед соплеменником сделали её податливой. Но это ради её же блага. Кынэ закусил губу и тихо прошептал:

— Пожалуйста, я доверяю Дмитрию как своему отцу.

Эльвель кивнула и скрылась в жилище Семирадского. Мы переглянулись. Терентьев похлопал меня по плечу, а Умка сжала мою руку.

Через какое-то время великий маг Востока снова вышел к своей пастве. Он поднял над головой длинный посох из корявого кедрового стланика, с набалдашником из оленьего рога.

— Этот посох со мной много лет, вы все видели, как он мне дорог. Он впитал силу. Если я отдам его духам, они услышат меня.

Он подошёл к костру и община замерла.

— Смотрите, — сказал Семирадский громко. — Я жертвую своей силой. Ради этого ребёнка и ради вас всех.

Он размахнулся и бросил посох прямо в огонь. Секунду ничего не происходило. А потом пламя полыхнуло то ли белым, то ли жёлтым неестественным светом. Посох загорелся с шипением, разбрасывая искры. Следом повалил густой белый дым.

Община ахнула. Женщины упали на колени, Аркадий перекрестился. Эльвель, вышедшая следом из жилища Семирадского, только крепче прижала к себе плачущего от жара ребёнка и посмотрела на меня. Я улыбнулся девушке.

— Смотрите, — повторил Семирадский, когда пламя погасло. — Духи приняли жертву. Теперь ребёнок выздоровеет.

Он подошёл к Эльвель и положил руку ей на плечо.

— Верь. И всё будет хорошо.

По лицу девушки покатились слёзы. Она покачала головой, но ничего не сказала. Тогда Семирадский посмотрел на меня и усмехнулся. Качнул головой и вернулся к себе. Эльвель неуверенно подошла к нам.

— Ты был прав, — прошептала она. — Он натёр чем-то посох.

— Ты должна рассказать остальным! — выдохнул Гришка.

— Кажется, у меня есть план получше, — сказал я.

Настал мой черед действовать. Среди умкиных трав нашлись несколько полос высушенной ивовой коры, у общинников сыскали маленький березовый туесок с засахарившимся по стенкам медом. Я принялся готовить отвар.

Я развёл маленький костёр ближе к нашим нартам, поставил котелок, бросил кору, дождавшись нужного цвета, отколол и опустил в кипяток несколько крохотных кусочков меда, чтобы убрать горечь.

Глядя в костёр и дожидаясь появления пляшущей в огне удаган, я думал о том, как снять жар и восстановить хрупкое здоровье ребёнка. Когда видение наконец-то пришло ко мне, я почувствовал облегчение. Пусть я уже использовал свой дар для приготовления отваров, а не блюд, всё равно боялся, что не сработает.

Получившуюся жижу я процедил через чистую тряпицу и направился к Эльвель, которая смотрела на меня с тревожной надеждой.

— Это настоящее лекарство, — я попытался успокоить волнение женщины. — Но я усилил его как смог. Ребенок выздровеет, я обещаю.

— А если Учитель увидит? — вдруг спросила Эльвель. — Он же в свою правду перевернет, что помогла его жертва, а не твой отвар.

Я улыбнулся.

— Вот ты уже сама понимаешь, что он и тебя, и остальных дурит. Но это не важно, давай спасём ребёнка, а потом уже будем думать о твоём Учителе.

Эльвель медлила, потом взяла кружку с отваром. Дрожащими руками поднесла к губам младенца. Тот сначала плакал, но потом, почувствовав тёплую жидкость, стал пить.

— Молодец он, — сказал я. — Теперь неси в тепло, пусть спит. Завтра утром все увидим.

Я проходил мимо большого костра в центре поселения. Семирадский смотрел на меня из-за огня. Смотрел без злобы и очень внимательно. И ничего не говорил. Он все видел, а чего не видел, о том догадался. Но этот раунд был за мной.

Ночью я почти не спал, да и никто из наших не мог сомкнуть глаз дольше, чем на пару часов. Но когда поутру я заметил, как Эльвель выходила из землянки с ребёнком на руках, я понял, что отвар помог.

Я подошел ближе: младенец дышал ровно, щёки розовели, ребенок вертел головой и хватался за волосы матери.

— Ему лучше, — сказала Эльвель, поплотнее закутывая дитя. — Спасибо, казак.

— Не мне спасибо говори — ответил я, кивнув в сторону только что пришедшего Семирадского. — Ему.

Она глянула на меня с недоумением, потом поняла и опустила глаза.

Семирадский грел руки над огнем и негромко подзывал остальных жителей. Он ждал, пока соберутся все.

— Смотрите, — провозгласил он громко, обращаясь к общине. — Ребёнок здоров! Духи приняли мою жертву!

Община пришла в движение. Женщины одновременно подошли к Эльвель, смотрели на ребёнка и чуть ли не плакали от радости. Аркадий же встал перед Семирадским и до земли поклонился.

— Твоя сила велика, Учитель, — сказал он.

— Я всего лишь слуга, — с притворной скромностью ответил Семирадский. — Но я служу великим духам.

Гришка, издали наблюдавший такое идолопоклонство, сплюнул сквозь зубы.

— Он присвоил твою славу, — сказал он мне.

— Ага, — улыбнулся я. — И Эльвель это понимает. Более того, сам Семирадский это понимает.

Терентьев, всё утро провозившийся у наших упряжек, тихо сказал:

— Ты же не надеешься на то, что у такого негодяя вдруг проснётся совесть?

— Как бы она уже не проснулась, — я подмигнул казаку. — Просто ждите. Наслаждайтесь гостеприимством и отдыхайте.

Через пару часов, ко мне действительно подошёл Семирадский, как я и ожидал. Мы вдвоем отошли подальше ото всех, хотя и ловили на себе любопытные взгляды. Как изгоев, так и моих друзей. Великий маг Востока поглядел в сторону, а потом сказал:

— Спасибо, что спас малыша, казак.

— Если бы ты знал, что делать, ты бы тоже его спас, — ответил я.

— С чего ты так решил? Я же шарлатан и негодяй, наживающийся на чужом горе?

— Шарлатан, это точно. Но что-то не много ты нажил среди этих изгоев. Я сперва подумал, что ты так упиваешься властью, что даже вяленая рыба тебе деликатесом кажется. А потом ты сказал про отца Кынэ, про гордость и всё такое. И я стал наблюдать и думать.

— И что надумал?

— Как умерла Елизавета Андревна? Только будь честен, потому что если соврёшь, я тебе уже не смогу помочь.

— Ты знаешь, как умирают от яда? Особенно, если хотя бы чуть-чуть ошибиться в пропорциях? Грязно, с рвотой или ещё чем. Бывает ещё и долго. Лизонька… любила мужа больше всего на свете.

— Ты всё равно убийца? — вздохнул я. Часть меня ещё надеялась на то, что Семирадский вляпался в эту историю случайно. Но мужчина серьёзно кивнул.

— И сделал бы тоже самое, потому что она бы всё равно нашла способ. Я лишь убедился в том, что она ушла без мучений и с надеждой.

— Это не делает тебя меньшим чудовищем, — вздохнул я.

— И теперь у тебя есть свидетель, — с улыбкой ответил великий маг Востока. — Я сам виноват, что не сообразил. Эльвель у тебя на крючке, и если ты надавишь, она выдаст меня. Некоторые могут и поверить. А я не хочу, чтобы эти люди погибли, защищая меня.

— Необязательно доводить до боя. Сдайся и мы поедем вместе.

— У меня есть предложение. Вы признаете меня как шамана и я обещаю отправиться с вами. Скажем, что в Петропавловске нужна моя помощь. У этих людей останется надежда, а вы выполните приказ.

Я покачал головой. Соблазнительное предложение, но я не могу пойти на сделку с совестью.

— Твои люди должны знать правду.

— Правда в том, что мир очень поганое место, казак. Нет смысла торговаться, или я покидаю этих людей на своих условиях, или тебе придётся брать меня с боем. Сколько людей ты готов уложить, чтобы выполнить приказ из Петербурга?

— Ох, поверь мне, я ещё могу торговаться. У меня кое-что для тебя есть, — улыбнулся я.

— Удиви меня.

— Место для твоих людей. Меня послушают в Петропавловске, у этих изгоев будет крыша над головой, горячая еда и работа.

— Петропавловск разве не собираются атаковать? — рассмеялся Семирадский. — Ты не хочешь убивать этих людей своими руками, но хочешь отправить их под ядра? Здесь они в безопасности, казак.

— Они вымрут. Это не лучшее место для жизни, сам подумай. Я же вижу, что они для тебя не просто прислуга или паства. Если бы ты мог и впрямь творить чудеса, ты бы пытался их спасти. Но ты не умеешь ничего, кроме как обманывать других. И всё равно пытаешься использовать это умение на благо.

— Чего ты хочешь? — устало ответил Семирадский. — Чтобы я сказал им правду и мы поехали в город, который ждёт морская осада? В этом нет смысла.

— Посмотри на Эльвель и подумай ещё раз.

Семирадский закрыл глаза.

— Внутри тебя есть что-то благородное. Что-то, что заставило тебя осесть здесь. Что-то, что не позволило тебе приказать своим людям нас просто перерезать ночью, сказав, что мы одержимы злыми духами. Давай, черт тебя дери, у тебя есть шанс наконец-то поступить правильно.

— И что дальше?

— Я попрошу Алексея Алексеевича оставить тебя в Петропавловске. Ничего не обещаю, но лучше так. Зато я обещаю кров, пищу и работы твоим людям. Боже, Семирадский, ты же их не бросил до сих пор, хотя сколько раз мог сбежать. Для них будет лучше в Петропавловске.

Семирадский отвернулся.

— Знаешь, — глухо сказал он. — А эта идея с тем, что вы одержимы злыми духами, не так уж и плоха.

Я напрягся. В этот момент, к нам подошёл Барс. Он ткнулся лбом в ногу Семирадского, потом уселся рядом и зевнул. Я улыбнулся.

— Кстати, вот моя главная причина в тебя непутёвого поверить, — улыбнулся я.

— Чёрт с тобой, — вздохнул Семирадский. А потом пошёл к костру, собирать паству. — Надо было из Петропавловска в Америку плыть.

Я только рассмеялся.

Костер разгорелся, языки пламени лизали сухие ветки кедрового стланика, выкидывая вверх снопы искр. Я стоял у огня спиной к теплу, лицом к шалашам, из которых уже вылезали люди. Гришка стоял за спиной Семирадского. Конечно, казаки хотели бы, чтобы я связал шарлатана. Но я сделал ставку на то хорошее, что было в великом маге Востоке.

Из крайнего шалаша первой вылезла, опиралась на клюку из корявого кедра, сгорбленная старуха в рваной кухлянке. Она увидела спокойно сидящего на бревне Семирадского на снегу, но сразу всё поняла. Перекрестилась по-ительменски выше лба, запричитала что-то на своём языке. Голос у неё был скрипучий, как несмазанная дверь.

За ней вышла молодая женщина с растрёпанными волосами, выбившимися из-под меховой шапки. Она куталась в шубу, щурилась на огонь, щипала себя за щёку и казалось, всё пытается проснуться. Потом подростки, два худых парня лет по четырнадцати с обмороженными щеками. В руках они держали по ножу.

Старуха продолжала причитать, кто-то из молодых парней крикнул: «Что случилось?», но никто не ответил.

Аркадий вылез последним. Он не спешил, вышел из своего шалаша не торопясь, потянулся. Зевнул, прикрыв рот ладонью. Потом посмотрел на костёр, на меня, на Гришку, на Семирадского и полностью обмер. Глаза его сузились, кулаки сжались, сами собой желваки заходили на скулах.

Он стоял так несколько секунд, потом медленно, тяжёлыми шагами подошёл к костру. Остановился в трёх шагах от меня, скрестил руки на груди. Страх и тревога словно прибавили ему годов. Из шалаша выходил подросток, а у костра встал мужчина.

— Что это? — спросил он. Хриплый голос со сна звучал ещё злее.

— Мы его забираем, — ответил я. — Ваш учитель обманщик.

Община зашумела, как поле перед надвигающейся грозой. Кто-то ахнул, кто-то заплакал, кто-то заговорил быстро-быстро на ительменском. Парни с ножами переглядывались, переступали с ноги на ногу.

— Докажи, — сказал Аркадий. Он не кричал, но говорил так, чтобы все услышали.

Я наклонился к тряпице, которую заранее выложил на чурбак у костра. Развернул её — на тёмной ткани лежали три предмета: стеклянный пузырек с белым порошком, кусок пемзы с желтоватым налётом на одной стороне и горсть сухих, ломких трав.

— Вот его магия, — сказал я, поднимая пузырёк так, чтобы свет костра падал на стекло. Порошок внутри был мелкий, белый, как мука, но с лёгким желтоватым оттенком. — Порошок. Снотворное. Изгоняет боль, но не болезнь. От него у людей кружится голова, они видят сны наяву и верят, что общаются с духами.

— Проверьте, если сомневаетесь в моих словах, — сказал я, протягивая открытый пузырёк вперёд. Никто не шагнул. Только старуха перестала причитать и уставилась на стекло.

Я убрал пузырёк, взял пемзу. Серый кусок величиной с кулак, с одной стороны был покрыт мутной жёлтой коркой. Фосфор.

Я поднёс пемзу к пламени, но не слишком близко, чтобы не обжечься самому. Жёлтая корка на камне начала светиться, сначала слабо, потом ярче, белым призрачным светом. Община ахнула.

— А это — фосфор, — сказал я, убирая пемзу от огня. — Он заранее натер свой посох, бросил в костёр, вот дерево и загорелось белым. Этот человек не шаман.

— Врёшь! — крикнула старуха. Голос у неё был пронзительный, как у птицы. — Учитель служит великим духам! Мы видели его силу! Он исцелял!

— Он давал снотворное, — повторил я, стараясь не переспорить. — От него боль уходила ненадолго, а потом возвращалась.

Старуха замолчала. Губы её дрожали, клюка тряслась в руке. Аркадий смотрел на своего учителя, а тот лишь грустно улыбался своей общине.

— Спросите у него сами, — сказал я и повернулся к Семирадскому.

Это был момент истины. Либо я прав в своих суждениях и то хорошее, что есть в шарлатане возьмёт верх. Или нам конец.