Я оглядел общину. Тут было человек пятнадцать. Женщины в основном молодые, с потухшими глазами. Хотя, мельком я увидел одну старуху, но та быстро скрылась в шалаше. Подростки почти все худые и уставшие. Ни одного крепкого мужика. Здесь были лишь те, кого жизнь выбросила на обочину.

— А где остальные? — спросил я у Аркадия. — Где мужчины постарше? Где семьи?

— Не захотели идти, — ответил он. — Сказали, что мы дураки. Сказали, что Учитель обманщик. А нам всё равно терять.

— И вы не боитесь, что он вас обманет?

— А кто нас не обманывал? — усмехнулся Аркадий горько. — Чужие обманывали, свои обманывали, даже родня обманывала. А он… он хотя бы дал нам крышу над головой. Не сам, конечно, но советом помогал, говорил где лучше дома строить.

— Это по вашему дома? — буркнул Кынэ, обводя рукой шалаши.

— Духи не помогают тем, кто ропщет, — ответил Аркадий.

— Этому тебя научил шаман? — усмехнулся я. Но камчадал пропустил мою иронию мимо ушей. Только кивнул и сказал:

— Этому. Но не называй его «шаманом», он Учитель. Он говорит, что скоро придёт время, когда все народы объединятся, и мы будем первыми, кто встретит этот день.

— А чего он хочет от вас?

Аркадий пожал плечами.

— Чтобы верили и жили по-совести. И работали. Кто рыбу ловит, кто шкуры выделывает, кто за детьми смотрит.

— Вы ему молитесь? — спросил Григорий.

— Ему? — удивился Аркадий. — Зачем человеку молиться другому человеку. Он учит нас не молитве, а жизни.

Камчадал повёл нас к краю ложбины, где на камне была вырезана спираль, уходящая внутрь себя. Рядом лежали приношения: сушёная рыба, ржаной сухарь, кусок нерпичьего жира.

— Здесь мы говорим с духами, — сказал Аркадий. — Он научил. Надо смотреть на спираль и думать о хорошем. О том, что ты не одинок. Что кто-то тебя слышит.

— И вы слышите? — спросил Терентьев.

— Иногда. Не голос, а как будто… тепло. Будто мамка обнимает.

Ваня переглянулся со мной. Самовнушение. Люди, доведённые до отчаяния, готовы поверить во что угодно, лишь бы не чувствовать себя брошенными.

— А если он не вернётся? — спросил я. — Если мы его заберём. Что с вами будет?

Эльвель, стоявшая рядом, вдруг заплакала. Беззвучно, только слёзы покатились по бледным щекам.

— Не забирайте, — сказала она. — Он наше всё. Если вы его заберёте, мы… мы не знаем, куда нам идти. Нас же никто не ждет.

Я бросил долгий взгляд на ложбину, оглядел шалаши и собравшихся людей. Они не были злодеями или фанатиками из приключенческих фильмов. Не размахивали ножами, не требовали жертв. Это было всего лишь сборище жалких, замерзших, голодных люди, которые нашли себе кумира, потому что больше им не на кого было надеяться.

И никто кроме нас не знал, что этот кумир убийца и мошенник. Шарлатан, который дал им ровно столько, чтобы они не умерли, но и не ушли. Доил их как мог, забирал последнее, а взамен отдавал только красивые слова и лживые надежды. Я сжал кулаки, надеясь поскорее встретиться с великим магом Востока.

— Мы подождём, — сказал я. — До вечера. Обещаю, что мы никого не тронем.

— А если он не вернётся? — спросил с сомнением Гриша.

— Вернётся, — усмехнулся Терентьев. — Он же не дурак. Знает, что без паствы он никто. Да и не выживет он один в это время года.

Люди переглянулись. Кто-то вздохнул с облегчением, а кого-то наборот уязвили слова казака.

— Можете посидеть у костра, — сказала Эльвель, вытирая слёзы. — У нас мало еды, но мы поделимся.

— Спасибо, — ответил я. — Нет нужды, у нас своей еды хватит.

Мы сели на брёвна у костра. Люди постепенно разошлись по своим шалашам, но некоторые ещё околачивались рядом, да всё смотрели на нас и перешёптывались. Барс, которого Умка держала за ошейник, тихо рыкнул на одного из парней. Тот в ужасе отшатнулся и даже перекрестился.

— Тихо, — сказала Умка с улыбкой. Барс прижал уши, потёрся мордой о её ногу.

Кынэ присел на корточки, протянул руки к огню.

— Они не вернут его добром, — тихо сказал он. — Они будут его защищать, если увидят, что мы хотим увести твоего шамана.

— Знаю, — очень тихо, так, чтобы слышали только свои, тветил я. — Поэтому мы ждем, ведем цивилизованный диалог и делаем всё, чтобы нам не пришлось вырезать поселок с бабами и пацанами.

— А если не получится? — угрюмо спросил Гриша.

— Мы придумаем что-нибудь, обещаю.

Гришка замолчал, сжимая приклад ружья. Терентьев посмотрел на спираль, вырезанную на камне, и качал головой.

— Значит, умеет, подлец душу вынуть и положить обратно — сказал Ваня негромко. — Знает, как на ранку с гноем пальцем надавить.

Я промолчал.

Ждали мы долго. Солнце уже перевалило за середину неба и начало клониться к закату, когда за спиной раздался хруст снега. Я обернулся.

Из-за скального выступа, ведущего в глубь гор, вышел человек. Невысокий, сутуловатый, в длинном чёрном сюртуке, поверх которого накинута потёртая медвежья шуба. Явно местная, дарёная. На ногах у него были добротные унты из нерпичьей кожи. Шёл великий маг Востока неторопливо, опираясь на высокий посох из корявого кедрового стланика.

Когда он нас увидел, его бледное аристократическое лицо, обрамлённое жидкой русой бородкой, расплылось в приветливой улыбке. Вот только светлые, цепкие глаза смотрели внимательно и спокойно.

Он не спешил и не прятался. Тем более, не выхватывал оружие. Просто шёл к нам, как гость к хозяевам, с лёгкой полуулыбкой на тонких губах.

— Гости в моей скромной обители, — сказал он, остановившись в нескольких шагах от костра. Голос его не был громким, но при этом оставался очень звучным. — Какая неожиданная радость. И кто же вы, странники?

— Казаки из Петропавловска, — ответил я, не вставая. — А ты, полагаю, Пётр Иванович Семирадский?

Он слегка склонил голову, ничуть не изменившись в лице.

— Когда-то меня так звали. Но здесь, среди этих простых и чистых сердцем людей, я просто Учитель. Даже своё прошлое имя, великий маг Востока, я отбросил прочь, вместе с ненужной гордыней. — Он усмехнулся уголком губ.

Гришка медленно поднялся, положив руку на рукоять револьвера. Терентьев тоже встал, но оружия не касался. Менее страшным это его не делало. Я заглянул Семирадскому в глаза, мы несколько долгих секунд играли в гляделки. Наконец, я холодно сказал:

— Вы арестованы. По обвинению в убийстве.

Семирадский не вздрогнул и не побледнел. Даже взгляда не отвёл.

— Молодой человек, я понимаю ваш пыл. Но давайте не будем пугать этих бедных людей. — Он кивнул в сторону общины, которая замерла, наблюдая за происходящим. — Они и так натерпелись. Давайте поговорим спокойно. У вас есть какие-то документы? Предписание?

— Есть письмо генерала Завойко, — сказал я, доставая из-за пазухи сложенный лист.

— Прекрасно, — кивнул Семирадский. — Я с удовольствием ознакомлюсь. Но, может быть, сначала зайдём в тепло? Дорога была долгой, вы замёрзли и устали. Я, признаться, тоже продрог. Горы есть горы.

Он сделал шаг в сторону большой землянки под скалой, той, что с дверью из досок и дымоходом. Я заметил, что обитатели поселения начали выходить из своих жилищ на звук голоса Учителя. Это ещё сильнее осложняло ситуацию.

— Прошу ко мне. Я разделю с вами кров и пищу. Не как арестант с конвоирами, а как хозяин с гостями. У нас, кажется, есть о чём поговорить.

— Никуда мы с тобой не пойдём, — вмешался Гришка. — Ты арестован. Собирайся, поехали.

Семирадский удивлённо поднял бровь.

— Прямо сейчас? На морозе? Связанного меня повезёте через перевалы? — Он покачал головом. — Молодой человек, я не собираюсь бежать. Куда мне бежать? Кругом горы, тундра, чужие стойбища. Да и незачем мне бежать, я не совершал того, в чём меня обвиняют. Но если вы настаиваете на грубой силе… что ж.

Он слегка повернул голову в сторону общины.

— Люди мои, — сказал он негромко, но так, чтобы все слышали. — Не вмешивайтесь. Не надо крови. Пусть гости делают то, что считают нужным. Мы не враги им.

Ительмены и камчадалы, до этого стоявшие в стороне, вдруг зашевелились. Женщины поднялись с земли. Подростки и несколько молодых мужчин (слава Богу, что безоружные) шагнули вперёд.

Они молча встали полукругом за спиной Семирадского. Аркадий вышел в первый ряд. Эльвель с ребёнком на руках оказалась чуть поодаль, но тоже встала, прижав младенца к груди и глядя на нас с вызовом и отчаянием.

— Видите? — тихо сказал Семирадский. — Они не дадут меня в обиду. И не потому, что я их учу плохому. А потому, что я дал им то, чего у них никогда не было.

— Ты их обманываешь, — сказал я, глядя ему в глаза.

— Обманываю? — он усмехнулся. — Вы не хуже меня знаете, что голодный человек не слушает доводов разума. Он слушает того, кто даёт ему еду. Только став сытым, человек начинает думать. Я дал им не только еду. Я дал им веру в себя и, что куда важнее, друг в друга. Если это обман, то пускай. А что такого ценного дали вы, что они сбежали сюда?

Я промолчал. Гришка сжал револьвер, посмотрел на меня. Терентьев переглянулся с Кынэ. Умка придержала Барса за загривок, но тигр и без того казался странно спокойным и раслабленным.

— Жданов, — тихо сказал Терентьев, подходя ко мне вплотную. — Мы всё ещё можем прорваться. Это тяжело, я понимаю, но.

— Знаю, — ответил я так же тихо. — Но если мы устроим бойню здесь, Завойко нас не похвалит. Да я себя не прощу.

— И что ты предлагаешь? Уйти? Оставить его здесь?

— Нет. Но брать его силой, значит перестрелять пол-общины. Я придумаю что-нибудь, дай мне минуту.

Я посмотрел на Семирадского. Он стоял спокойно, сложив руки на посохе, и ждал. В глазах его не было и намёка на страх, только лёгкое любопытство, как у человека, который смотрит спектакль и заранее знает развязку.

— Ну что, господа казаки? — спросил он. — Идёмте ко мне? Поговорим. А завтра, пусть духи укажут нам путь. Может, передумаете. Может, я передумаю. Может, вместе найдём решение, как разумные люди.

— Мы не останемся у тебя в гостях, — сказал я твердо.

— Как хотите, — он пожал плечами. — Тогда, может, вы позволите мне остаться с моими людьми? А вы переночуете у костра. Утром продолжим разговор. Я никуда не уйду. Даю слово.

— Слово убийцы? — хмыкнул Гришка.

— На моих руках в разы меньше крови, чем на твоих, казак, но я никого не осуждаю, — спокойно ответил Семирадский. — Мы совершаем плохие поступки, чтобы защитить хороших людей.

— И кого ты защитил, отравив женщину в Петербурге? — спросил Гриша.

Семирадский не удостоил нас ответа. Он повернулся и пошёл к своей землянке. Изгои расступились, пропуская его, а потом сомкнулись снова, словно живая стена между нами и ним.

— Завтра, — бросил Семирадский через плечо. — Отдыхайте. Вы заслужили.

И скрылся в темноте дверного проёма.

Эльвель посмотрела на нас, помедлила, потом опустила глаза и пошла следом. Аркадий остался стоять, скрестив руки на груди.

— Не надо с ним ссориться, — сказал он негромко. — Он хороший человек. Если бы вы его узнали…

— Ох, поверь, мы его хорошенько узнаем, — злобно выдохнул Григорий. — Обязательно.

Аркадий печально кивнул, развернулся и тоже ушёл.

Мы остались у костра одни. Люди разошлись по шалашам, только изредка из-за шкур выглядывали настороженные лица. Гришка выругался сквозь зубы, сел на бревно, уронил голову в руки.

— Что теперь? — спросил он.

— Нужно, чтобы они сами перестали в него верить. Или чтобы он остался без их защиты. Выкрасть его тайно? Подкупить кого-то из них?

Кынэ, до этого молчавший, поднял голову.

— Я, кажется, знаю Эльвель, — сказал он. — Она не из нашего поселения, но мы встречались года три назад. Её муж был хорошим охотником. Слухи доходили, что ее выгнала родня… многие про это говорили. Всё дело в имени.

— Каком ещё имени?

— Ну, из сказки, — словно объясняя что-то известное каждое, произнёс Кынэ. — Про дочь шамана по имени Эльвель, которую злой колдун обратил в вулкан. Все решили, что родители виноваты в её судьбе, дав такое имя.

— Ладно, я понял. Ты думаешь, её можно переубедить?

— Не знаю. Но можно попробовать поговорить без шамана, наедине. Мы всё же оба ительмены.

— А Аркадий? — спросил Терентьев. — Этот парень явно пользуется уважением у тутошних, а сам заглядывает этому шаманчику в рот. С ним точно возникнут проблемы.

— Аркадий камчадал, — начал вслух рассуждать я. — Если он не прибился к русским, значит что-то серьёзное натворил. Или его племя как-то сильно пострадало от нас. Но Семирадский дал ему место. Аркадий будет биться до конца. Хотя даже у него есть слабость.

— Какая? — спросила Умка.

— Он верит, что Учитель бессмертен. Что пули его не берут, что духи защищают. Если показать, что это не так…

— Как? Выстрелить в него? — спросил Гришка.

— Нет, Боже, Гриша. Пальнем в него, придется и в местных стрелять. Но можно найти способ заставить его ошибиться, проявить страх. Тогда их вера может рухнуть.

Умка молча кивнула и придвинулась ближе к огню. Барс положил голову ей на колени. Кынэ смотрел на звёзды. Терентьев достал флягу, глотнул, протянул Гришке. Тот на этот раз взял, отхлебнул и вернул.

Мы просидели у костра до глубокой ночи. Семирадский ушёл в свою землянку, пожелав нам спокойной ночи. Община разбрелась по шалашам.

— Он такой спокойный, — сказал Гришка. — Аж зубы от злости сводит.

— Это его оружие, — ответил Терентьев. — Чем спокойнее он, тем больше люди ему верят.

— Нужно его проверить, — сказал я. — При всех. Пусть община увидит, что он не маг.

— Как? — спросил Кынэ.

— Есть старый способ, — ответил я. — У нас же осталась бумага. Один из нас напишет букву, передаст другому. Пусть великий маг Востока догадывается. Кынэ, ты по русски читать умеешь или только говоришь?

— Только говорю, грамоты не знаю, — признался ительмен.

— Вот и отлично, значит мимикой не выдашь.

— Чем?

— Не важно. Я напишу букву, сложу листочек и отдам Кынэ. Только я буду знать, что написано и во время проверки буду играть с Барсом. Чтобы наш «маг» не смог ничего прочитать по моему лицу.

— Такие могут всё понять, если ты просто плечами поведешь, — напрягся Терентьев.

— Я буду осторожен. Если он попадёт в цель, постараюсь держать лицо.

Семирадский вышел из землянки отдохнувшим и румянным, даже надел белоснежную чистую рубахку. Община уже собралась, чувствовалось, что Аркадий разбудил их пораньше. Все ждали представления.

— Доброе утро, — с улыбкой сказал Семирадский, оглядывая нас. — Выспались?

— Да, — ответил я. — Пётр Иванович, мы придумали испытание. Простое и честное.

— Какое же?

Я кивнул Кынэ. Тот достал из-за пазухи сложенный вдвое листочек. Покрутил его в воздухе, потом убрал обратно.

— Здесь внутри буква, всего одна. Кынэ не знает русской грамоты и не подскажет вам, что за буква, — сказал я. — Если вы нам её назовёте, мы признаём вашу силу.

Улыбка шарлатана стала только шире. Он смотрел на нас как на неразумных детей, которых ему было жалко. От этого ещё сильнее выбешивал, но я держал себя в руках. Подозвал к себе Барса, опустился рядом с ним на корточки, потрепал по загривку.

— Не буду, — сказал вдруг Семирадской.

— Почему? — спросил Гришка. — Боитесь?

— Не боюсь, молодой человек, — спокойно ответил Семирадский. — А потому что это бессмысленно. Духи не читают буквы. Буквы, это изобретение людей для людей. В мире духов нет плоскостей и нет чернил. Там только, звуки, запахи и прикосновения.

Он повернулся к общине и повысил голос:

— Прикосновения! Вы знаете, как наши предки передавали мысли? Не слепыми буквами, а узелковым письмом. Узел завязывали и смысл переходил от одного к другому. Духи чувствуют узел, его тепло, его тяжесть. Но буквы на бумаге полны лжи. Это мёртвый знак для мёртвого мира.

Аркадий закивал. Эльвель слушала, раскрыв рот.

— Вы хотите заставить меня читать мёртвые знаки, — продолжал Семирадский, глядя на меня. — Это не магия. Это гадание. Цыгане на ярмарках так развлекают публику. Я не цыган.

— А что вы предлагаете? — спросил Терентьев, скрестив руки на груди.

— Живой разговор, — ответил Семирадский. — Я сяду с вашим проводником лицом к лицу. Он будет думать о чём-то сокровенном.

— Вы просто будете подглядывать и угадывать, — сказал Гришка.

— Вы будете смотреть. В упор. И сами решите, угадал я или нет.

Община загудела. Аркадий выступил вперёд:

— Это честно! Пусть Учитель покажет свою силу!

— Учитель! Учитель! — подхватили несколько голосов.

Я посмотрел на Гришку, на Терентьева. Ситуация была патовая. Если мы откажемся, община решит, что мы струсили. Если согласимся, то придётся играть на его поле.

— Соглашайся, — тихо вздохнул я, глядя на Кынэ. — Другого выхода нет.

Кынэ побледнел, но кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Сядете лицом к лицу.

— Тогда начнём, — улыбнулся Семирадский и указал на бревно у костра. — Прошу.

Кынэ сел на бревно напротив Семирадского. Мы с Барсом остались чуть поодаль, но так, чтобы иметь хороший обзор и наблюдать за нашим проводником. Гришка встал за спиной у Кынэ и не отрывал глаз от шарлатана. Терентьев отошёл в сторону, наблюдать за общиной.

— Расслабься, мальчик, — сказал Семирадский. — Закрой глаза. Вспомни что-то важное. То, о чём ты никому не рассказывал.

Кынэ закрыл глаза. Лицо его вдруг сделалось напряжённым.

— Хорошо, — сказал он через минуту. — Я загадал.

— Открой глаза и смотри на меня, — сказал Семирадский. — Не отводи взгляда.

Кынэ послушался. Семирадский наклонил голову, чуть прищурился.

— Ты думаешь о человеке, — сказал он негромко. — О близком. О том, кого уже нет.

Кынэ не шелохнулся, но я заметил, как его зрачки чуть расширились.

— Не правда, — выдохнул он.

— Это был мужчина, — спокойно продолжал Семирадский. — Старше тебя. Ты уважал его. Может, боялся.

Кынэ молчал. Но его пальцы, лежавшие на коленях, сжались в кулаки.

— Ты винишь себя, — сказал Семирадский. — Думаешь, если бы ты поступил иначе, он был бы жив.

Кынэ вздрогнул. Совсем чуть-чуть, но я увидел. И, конечно же, куда более опытный в этом деле Семирадский просто обязан был распознать нужную ему реакцию.

— Он ушёл, — продолжал шарлатан. — Ушёл туда, откуда не возвращаются. И ты не попрощался. Это мучает тебя. Каждую ночь.

Кынэ побелел. Губы его задрожали.

— В горах? — сказал Семирадский, и стоило губам Кынэ лишь чуть разжаться, как вопрос превратился в утверждение. — Это случилось в горах. Снег… может трещина, или лавина. Нет, постой, духи говорят, что-то другое.

Сейчас Семирадский уже просто бомбардировал бедного мальчика предположениями и стоило тому хотя бы чуть выдать себя, останавливался на нём.

— Хватит, — твёрдо сказал я. Но шарлатан не обратил на меня внимание.

— Его дух шепчет мне, что гордится тобой, мальчик, — Семирадский наклонился ближе. — Что он всегда будет гордиться тобой и твоим братом.