Утро выдалось тихое. Звёзды ещё не погасли, когда восток уже затянуло бледной желтизной.

У ворот уже суетились Гришка и Кынэ. Хмурый Григорий проверял упряжь, всё дёргал ремни и оглядывал полозья. Кынэ стоял на лыжах, подбитых камусом, шкурой с оленьих голеней. Такой ворс позволял скользить вперёд, но не скатываться назад на подъёме.

От скуки Кынэ мерял шестом глубину снега. Я улыбнулся. Это хорошо, что казак сам вызвался проверять нарты, а не свалил всё на ительмена. Пусть учится.

— Собаки готовы? — спросил я, спускаясь.

— Готовы, — буркнул Гришка, не оборачиваясь. — Только их маловато.

— Четыре вытянут, — сказал Кынэ спокойно. — Я на лыжах впереди. Дорогу смотреть.

Из землянки вышла закутанная в шубу Умка, с большим мешком за спиной. Барс выскользнул следом, потянулся, зевнул и сел у моих нарт.

В этот момент со стороны казармы донесся скрип снега. Кто-то шёл быстрым, ровным шагом.

Я повернул голову. К нам приближался Иван Терентьев. Высокий казак, в ладно сидящем тулупе, с винтовкой за плечом. В одной руке он нёс котомку, в другой пару длинных лыж. Точно таких же, как у Кынэ.

— Слышал, вам нужны люди, — сказал он, останавливаясь. — Я здоров. Берёте?

Я посмотрел на него. Месяц назад он получил прикладом в голову, и я старался его беречь. Терентьев всегда был умным и хладнокровным, и я просил его о помощи только в критические моменты. Когда шпиона выслеживали, например.

— Ты недавно на ноги встал, — сказал я.

— Да какой там «недавно», Жданов! Месяц как. И я не на ноги встал, а на лыжи, — Иван негромко хохотнул от собственной шутки.

— Ну да, — Гришка окинул его взглядом, заметил что-то и показал пальцем. Я посмотрел в ту сторону и тоже увидел приготовленные нарты и собак. — А чего ж тогда спрашиваешь? Видно же, что давно собрался. Сидел бы уж в санях, ждал.

Терентьев усмехнулся, ничуть не смутившись:

— Порядок, Григорий. Казак без спроса не ходит. Спросил, вот теперь можно.

— С каких пор ты такой правильный?

— С тех пор, как понял, что без меня вы пропадёте.

Гришка хмыкнул, но возражать не стал.

Терентьев подошёл к моим нартам, достал из-за пазухи плоскую медную флягу. Открутил крышку, сделал глоток, крякнул, спрятал обратно.

— Для сугреву, — пояснил. — Завойко там ищет лазейку, чтобы вас повысить как-нибудь. Да только в обход атаманов не положено.

— Да он тут и так, считай урядник, — улыбнулся Гришка и похлопал меня по плечу. — Четыре человека и шесть собак в подчинении.

Я усмехнулся, но ничего не сказал. Барс, до этого лежавший неподвижно, вдруг поднял голову, потянул носом воздух и встал. Подошёл к Терентьеву, ткнулся мордой в ладонь. Ваня почесал тигра за ухом, не спеша, спокойно.

— Соскучился, полосатый? — сказал он негромко. — Ничего, погуляем.

Барс фыркнул, вильнул хвостом и отошёл, но недалеко. Молодой тигр устроился у его нарт.

— Привязался он к тебе, — заметил я.

— Так я ему на Амуре втихаря мяса подкидывал, — признался Терентьев. — Чтоб не сожрал, если ты сгинешь.

Умка подошла, молча кивнула Ване. Он кивнул в ответ. Значит про то, как там дела у Чуруны (жены Терентьева, оставшейся на Амуре) рассказала ещё когда я у коряков гостил.

— Выступаем, — сказал я, забираясь в нарты. — Кынэ, веди.

Ительмен оттолкнулся палкой, лыжи бесшумно заскользили по насту. Собаки уверенно пошли следом.

До гор мы добрались к полудню.

Сначала шли ровными пустошами. Здесь ещё ездили охотники, тропа была накатана, собаки бежали легко, нарты скользили без напряга. Я сидел в передних санях, Умка за спиной, Барс трусил рядом, высунув язык. Гришка и Терентьев ехали позади, переговаривались изредка, но ветер уносил их слова и я не слышал разговора.

Кынэ шёл на лыжах впереди. Он словно знал каждую кочку, каждый бугорок наперёд.

Потом пустоши кончились и начались сопки. Снег стал глубже, собаки пошли тяжелее, задышали чаще. Кынэ поднял руку. Колонна остановилась.

— Дальше так нельзя, — сказал он, подходя и опираясь на палку. — Собаки выбьются через час. Нужно идти змейкой, след в след.

— Как это? — спросил Гришка, слезая с нарт и разминая затёкшие ноги.

— Я пойду на лыжах, прокладывать тропу. Жданов за мной, на нартах. Потом Гордеев. Потом Терентьев. Умка в середине, с запасными мешками. Если кто провалится, кричите во всё горло, может услышим.

— Не пойдёт, — сказал я. — Чего это я в санях, а Умка пешком?

— Опять во мне сомневаешься? — усмехнулась анкальын. Я только покачал головой, посмотрел на девушку. Та улыбнулась, погладила меня рукой по плечу и не стала дальше спорить.

— Ладно, — махнул рукой Кынэ. — Бери у неё мешок и в середину.

— А почему я последний? — спросил Терентьев, спускаясь с нарт и проверяя крепления лыж.

— Ты самый тяжёлый, — спокойно ответил Кынэ.

Кынэ оттолкнулся палкой и пошёл вверх по склону, выбирая путь между каменными выступами и низкорослым кедровым стлаником.

Я вылез из саней, чмокнул Умку в щёку. Гриша картинно закатил глаза. Потом я схватил мешок и повесил себе на плечо.

Умка дернула поводья, крикнула собакам. Они рванули, увязли в рыхлом снегу по брюхо, но пошли след в след за лыжнёй.

— Девушка, не гони, — сказал Кынэ, не оборачиваясь. — Собаки не железные. Дай им дышать.

— Ты меня учить ещё будешь⁈ — рыкнула Умка. Кынэ промолчал.

Но Умка и впрямь осадила упряжку, перешла на шаг.

Склон становился круче. Снег под полозьями скрипел, но не звонко, как на морозе, а глухо, будто под ним пустота. Мне это не понравилось.

— Кынэ, — окликнул я.

Он остановился, обернулся. Следом остановилась Умка, а потом и Гордеев повернулся ко мне.

— Снег странный. Глухо идёт.

— Хорошо, что заметил, — кивнул ительмен. — Это значит, под ним лёд или камень. Плотный наст. Скользко будет. Девушка, смотри в оба.

Умка кивнула. Кынэ повернулся и пошёл дальше, чуть сместившись в сторону, где снег был белее и рыхлее.

Собаки выбивались из сил, дышали с надрывом. Умка слезла с нарт и пошла рядом, подталкивая полозья плечом. Гордеев сделал то же самое.

— Тяжело? — спросил он, глядя на неё.

— Нет, — ответила коротко.

Барс, до этого бежавший сбоку, вдруг рванул вперёд, обогнал Кынэ и скрылся за скальным выступом. Через минуту вернулся и, как ни в чем не бывало, снова занял свое место в колонне.

— Проверил? — спросил я.

Тигр чихнул и побежал дальше, только бросил на меня хитрый взгляд.

Кынэ остановился на небольшом ровном пятачке, подождал, пока подтянутся все.

— Хороший у тебя зверь, — сказал он, глядя на Барса. — Чует опасность раньше, чем я. И раньше, чем собаки.

— Знаю, — ответил я. — Что он нашел?

— Смотри, — Кынэ показал на склон слева. — Видишь, как снег лежит?

Я пригляделся. Снег там был не ровный, лежал крупными, застывшими волнами. Словно кто-то прошёлся гигантскими граблями и заморозил.

— Прошлой зимой здесь сошло, — пояснил ительмен. — Видишь, как переломало стланик? Вон те кусты, все ветки в одну сторону смотрят. Туда снег толкал.

Я посмотрел. Действительно, чахлые деревца кедрового стланика торчали из снега криво, все сучья были обломаны и смотрели вниз по склону.

— А вон там, — Кынэ показал выше, — новый карниз надуло.

Я поднял голову. Над нами, метрах в трёхстах, нависала белая шапка. Тяжёлая и рыхлая, с острым краем, как шляпка старого древесного гриба. Край карниза был ровный, чуть закрученный внутрь. Видно ветер постарался.

— Долго он продержится? — спросил Гришка, подходя ближе и тоже вглядываясь вверх.

— До первого громкого крика, — ответил Кынэ. — Или до весны. Никто не знает. Карниз, он как спящий зверь. Может проспать всю зиму, а может проснуться от твоего дыхания.

— Будем молчать, — улыбнулся я.

Мы двинулись дальше, обходя карниз по широкой дуге. Кынэ вёл нас по гребню, где снег был плотнее. Там идти было легче, но опасность была другая. Под плотным снегом могла быть трещина, и тогда полозья провалились бы мгновенно.

Кынэ каждые несколько шагов тыкал шестом. Шест у него был длинный, с кованым наконечником, чтобы пробивать корку.

— Слушайте, — сказал он, останавливаясь и поднимая шест. — Когда шест идёт глухо, там плотный слой. Когда звенит, лёд. Когда проваливается легко, совсем плохо, пустота. Если я пропаду, сами должны помнить.

— Типун тебе на язык, — шикнул Гриша. — Ты нас еще назад поведешь живым.

— Я на всякий случай, — слишком серьезно для такого молодого возраста ответил Кынэ.

Он ткнул шестом в снег в стороне от тропы. Шест ушёл по самую рукоять почти без звука.

— Вот. Это пустота. Трещина. Шириной в локоть, не больше. Но если нарта провалится, точно застрянет.

— А если человек провалится? — спросил Терентьев.

— Не хочу проверять.

Кынэ развернул лыжи и повёл нас дальше, чуть смещаясь в сторону от опасного места.

Солнце уже перевалило за полдень, но теплее не стало. Барс вдруг остановился, припал к снегу и низко, протяжно зарычал.

— Что он? — спросила Умка, положив руку на нож.

Я посмотрел туда, куда смотрел тигр. Ничего. Только снег и скалы вдали.

— Чует что-то, — сказал Кынэ. — Или кого-то.

— Медведь? — спросил Гришка, передёргивая затвор.

— Медведи спят, сейчас самый сон.

— Тогда что?

— Расщелина, — сказал Кынэ. — Большая. Он слышит пустоту под снегом. Звери слышат лучше нас.

Кынэ шагнул вперёд, ткнул шестом. Шест провалился по самую рукоять.

— Здесь, — сказал он. — Узкая, но длинная. Обойдём справа, по камням.

Он свернул с тропы и повёл нас по каменистому гребню, где снега было мало, зато торчали острые чёрные скалы. Собакам пришлось тяжелее, их лапы скользили по камням, полозья скрежетали.

— Терентьев, не отставай! — крикнул я, не поворачиваясь.

— Да здесь я, — ответил Ваня спокойно. — Провалиться не дадите.

Мы обошли расщелину и снова вышли на снег. Барс успокоился, перестал рычать, но уши держал торчком и всё время оглядывался.

— На сегодня хватит, — сказал Кынэ, когда солнце начало клониться к закату. — Здесь переночуем.

Он выбрал место за скальным выступом, с подветренной стороны, где ветер не доставал. Снег был неглубокий, а под ним ровная каменная плита.

Мы расчистили площадку, разбили лагерь. Я наломал кедрового стланика и мы развели костёр. Дым пошёл низкий, но огонь разгорелся быстро.

Потом я сложил на нарты мешки с провиантом, принялся готовить холодную толкушу. Кынэ сел в стороне. Терентьев у огня, протянув руки к пламени.

— Красиво здесь, — сказал он, глядя на первые звёзды.

— Ага, — согласился Гришка. — Только холодно.

— Я вот тоже думаю, мож в теплые края уже подать прошение? В Севастополе без нас скучно, — рассмеялся Иван.

— Я вообще не думал, что доживу до весны, — выдал внезапно Гордеев. Я отставил в сторону котелок с толкушей, посмотрел на друга. Умка тоже оторвалась от Барса.

— Доживёшь, — сказал Терентьев. — Я тебя лечить буду.

— Чем? Своей флягой?

— Ну фляга это вообще святое, ты не начинай мне тут.

Он достал флягу, отхлебнул, протянул Гришке. Гришка покачал головой.

— Чего загрустил казак? — спросила тогда Умка.

— Ничего я не загрустил, — Гриша явно пожалел уже, что брякнул лишнего. — Без дела просто маюсь.

— Он не без дела мается, — сообразил я. — Гриша, а давай мы у великого мага Востока спросим, где тебе жену искать?

— Я вот тебя зря ещё дома не прирезал, — буркнул Гордеев. Терентьев потрепал его по плечу, Умка только усмехнулась.

Барс лёг у моих ног, положил голову на лапы. Умка молча прижалась ко мне, не мешая готовить.

— Кынэ, — позвал я.

— Да?

— Ты много раз ходил в эти горы?

— Много, — ответил он, не поднимая головы от ножа. — С отцом, с братом. Один редко.

— И всегда возвращался?

Он поднял голову, посмотрел на меня.

— Не всегда. Один раз возвращался без отца.

Повисла тишина. Только костёр потрескивал.

— Постой, — сказал я. — Я думал Шарах ваш с Тынэ отец.

— Он нас воспитал и научил всему. Но Шарах отец каждому.

— Прости.

— Не надо. Он умер не в горах. Он умер дома, от болезни. Но горы его забрали раньше, он там ноги отморозил, лёгкие продул. Так что горы убивают медленно, если не умеешь с ними жить.

— А ты умеешь?

— Учусь, — Кынэ наконец-то улыбнулся. — Каждый раз учусь. Вас бы научить.

Встали мы затемно. Заря ещё не занялась, но небо на востоке уже серело. Кынэ поднялся первым, разбудил нас тихим свистом.

— Пора. До пещер ещё часа четыре.

Мы собрались быстро. Потушили костёр, упаковали мешки, запрягли собак. Барс потянулся, зевнул и пошёл вперёд, не дожидаясь команды.

Кынэ снова встал на лыжи, оттолкнулся. Дорога пошла по гребню, но Кынэ всё равно каждые несколько минут проверял путь шестом.

— Смотрите, — сказал он, останавливаясь и показывая на снег. — Видите, как цвет меняется?

Я пригляделся. Снег был не белый, а с голубоватым отливом и гладкий, как стекло.

— Это старый наст, — пояснил Кынэ. — Под ним может быть что угодно, и камень, и трещина, и вода. На него лучше не наступать. Скользко и опасно. Видите возможность обойти по снегу, лучше не рисковать.

Он свернул в сторону, где снег был белым и пушистым, и повёл нас по нему. К полудню вышли к широкому плато. Впереди, в трёх верстах, чернели скалы.

— Там пещеры, — сказал Кынэ. — Видите дым?

Я присмотрелся. Над скалами, чуть выше, поднималась тонкая и серая, почти незаметная на фоне неба, струйка.

Мы разулись, воткнули лыжи в снег. Ружья наизготовку, ощетились ими, словно на войну пошли. Но никогда нельзя быть достаточно осторожным. Барс прижался к земле, пополз вперёд, как настоящий охотник.

— Дальше пешком, — сказал Кынэ. — Собак оставим здесь.

— Барса тоже? — спросил Терентьев, оглаживая тигра за ухом.

— Барс как раз отличное подспорье в переговорах, — улыбнулся я. — Пусть идёт, он рычать не будет.

Умка присела на корточки рядом с Барсом, шепнула ему что-то по-чукотски. Тигр прижал уши, лёг в снег и замер.

Первое жилище мы увидели, когда обогнули выступ. Не яранга, а шалаш из дерева и старых шкур, наскоро сколоченный, с дырой вместо входа, завешенной рваной парусиной. Всего таких жилищ было штук восемь, разбросанных по ложбине между скалами. В центре «поселения» располагалось кострище, а вокруг него обрубки брёвен вместо лавок.

Люди появились не сразу. Сначала из-за шалаша выглянула молодая женщина с тёмным скуластым лицом и в рваной кухлянке. Увидела нас, она охнула и отпрянула. Мне как-то стало неловко за наши ружья, выставленные наизготовку.

Потом вышли другие жители. Женщины, подростки, несколько совсем молодых парней. Стариков не было. И детей тоже пока почти не было, только одна женщина держала за руку девочку лет пяти, закутанную в тряпьё. А из одного шалаша доносился детский плач.

Жители странного поселения молчали. Хотя бы не бежали и не хватались за оружие. Просто смотрели настороженно, как звери, которые ещё не решили: опасность перед ними или еда.

— Здравствуйте, — сказал я, остановившись в нескольких шагах от кострища. — Мы не враги.

Никто не ответил.

— Мы из Петропавловска. Ищем человека. Белого. Он здесь живёт?

Молчание. Женщины переглянулись. Один из парней, высокий, худой, с обмороженными щеками, сделал шаг вперёд. На вид ему было лет пятнадцать, в лучшем случае, а то и меньше.

— Зачем он вам? — спросил он по-русски. Куда чище, чем говорили ительмены или те коряки, что знали язык.

— Поговорить.

— Вы пришли его убить?

— Может быть.

— Тогда вы его не получите, — парень выпрямился, хотя в руках у него ничего не было. — Он нас спас. Он наш учитель.

Гришка хмыкнул, но я качнул головой, мол, не лезь.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Аркадий. Я камчадал.

— Откуда ты, Аркадий?

— С юга. Из селения за сопками. Отец помер, когда я совсем маленьким был, мать пару лет назад. Родственники не взяли лишний рот. Я ушёл. Бродил. Потом нашёл его.

Он кивнул в сторону большой землянки под скалой, самой основательной из всех, с дверью из досок и дымоходом из жести.

— Он дал мне кров. И еду. И смысл.

— Какой смысл?

— Что мы не одни. Что есть сила, которая заботится о нас. Что мы не мусор, которого выбросили.

Терентьев, стоявший чуть позади, тихо сказал:

— Жданов, посмотри вокруг.

Я огляделся. Всё было бедно, до нищеты. Шалаши из непонятно чего, дырявые шкуры вместо дверей, сушила для рыбы с двумя-тремя тощими юколами. У костра стоял закопчённый котёл, в котором булькала жидкая похлёбка. Вода, горсть муки да щепотка сушёной рыбы.

— Чем питаетесь? — спросил я.

— Рыбой, — ответил Аркадий. — Летом ловим, сушим. Зимой коренья собираем. Иногда нерпу бьем, но редко. Ружей у Учителя мало, пуль ещё меньше.

— А он вам даёт ружья?

— Когда есть нерпа и хочется жира.

— Чем вы ему платите? — спросил я прямо.

Аркадий помолчал.

— Лучшими шкурами. Самой жирной рыбой. Амулетами. Женщины шьют для него, он даёт им выкройки, странные, не наши. Он говорит, это одежда для служения.

— А деньги?

— Какие у нас деньги? Мы нищие.

— Украшения? Золото? Серебро?

Аркадий опустил глаза.

— Было. У некоторых были старые монеты, серьги и кресты. Он сказал, что это греховные вещи, что духи просят очистить душу через жертву. Мы отдали.

Я вздохнул. Всё сходилось. Шарлатан грабил их под видом духовного очищения.

В этот момент из большой землянки вышла молодая женщина, лет двадцати, с младенцем на руках, закутанным в тряпьё. Лицо её было смуглым и скуластым. Глаза её были тёмными и глубокими, с красными прожилками от недосыпа. Она посмотрела на нас настороженно, потом перевела взгляд на Аркадия.

— Кто это? — спросила она тихо, по-русски с сильным ительменским акцентом.

— Казаки. Из Петропавловска. Ищут Учителя.

Женщина покачала головой.

— Его нет. Он ушёл в горы вчера утром. Сказал, что духи позвали.

— Когда вернётся? — спросил я.

— К вечеру. Или завтра. Никогда не знаешь.

— А ты кто ему?

Она опустила глаза, прижала ребёнка к груди.

— Я… я его помощница. Он спас меня. Мой муж погиб в прошлую зиму, провалился под лёд. Я осталась одна с ребёнком. Родня сказала, что я приношу несчастье и выгнали. Я хотела умереть. Он дал мне надежду.

Кынэ сжал кулаки и отвел взгляд.

— Как тебя зовут? — спросил я мягче.

— Эльвель, — ответила она. — Я ительменка из стойбища у реки Авачи.

— Эльвель, — повторил я, кивая. — Ты знаешь, что он делал в Петербурге? Что он убил женщину?

Она подняла голову, и в глазах её вспыхнул гнев.

— Врут. Всё врут. Он добрый. Он никому не желает зла. А та женщина… она сама хотела умереть. Он только помог.

— Он дал ей яд, — сказал Гришка.

— Вы не понимаете! — Эльвель прижала ребёнка к груди так, что тот всхлипнул. — Он избранный. Он говорит с духами. Он нас лечит. Мой сын болел, но он дал порошок, и через три дня всё прошло.

— Что за порошок? — спросил Терентьев.

— Не знаю.

Мы переглянулись, а Эльвель замолчала. Губы её дрожали. Она посмотрела на ребёнка, потом на нас.

— Он знает меру, — сказала она наконец тихо, почти шёпотом. — Он знает, сколько надо. Он не убийца. Он целитель.