Рассказ

Слушай. Слушай меня. Не хочешь слушать мою историю? Так отрежь себе уши. Иди выпей море. А я буду говорить.

Я родилась в реке. Не помню ее названия. Потому и не могу к ней вернуться.

Я думаю, это было на рассвете. Моя мать сидела на корточках, где глубина больше, и позволяла воде толкать ее в живот в ритме схваток. Я думаю, вода показала ей, как войти в свою боль, как плыть в ней. Я думаю, она не плакала, как плакала я, когда рожала собственных детей.

Вот еще что помню. Прошли годы. Раннее утро, мы с мамой идем к реке, стираем замызганные коричневым нижние рубахи хозяина, потом раскладываем их на камнях сушиться. Мы не обязаны стирать именно в реке. Недалеко от дома есть колодец, но мама убедила его, что речная вода отстирывает лучше, и он сказал – да, да, как хочешь, маленькая леди.

Она раздевается до нижней рубахи. Я смотрю на нее – не так, как он всегда смотрит. Нет. Я смотрю с благоговением, желая, чтобы она вечно была со мной. Она даже не оборачивается, а потом ныряет.

Вот что произошло: она исчезла. Я страшно перепугалась. Я кричала, но что толку, когда человек под водой? Он все равно не слышит.

Она умерла от оспы через несколько месяцев, и я ушла от хозяина. Мне было девять зим. Я шла в Дублин под дождем.

А моя мать умирала так же, как я? Когда я умирала впервые, я существовала только внутри своей смерти, в ее жгучей боли, но я научилась отстраняться от нее, плыть по течению, погружаться в воспоминания о детском смехе и о влажном прикосновении его губ к моим.

В тот день, когда мы стирали туники, чтобы они выглядели как новые, она научила меня держаться на воде.

Наверное, я сперва барахталась как попало, но запомнила только, как поплыла.

Мой третий ребенок, Базилия, решила родиться, когда я плавала в реке. Я помню, как вяло шевелила ногами, как вода давила на живот и как мягко и долго тянулась схватка. Я забыла, откуда пришла. Я была водой.

– Петронилла!

Это хозяйка.

Я помню, что вода не хотела отпускать меня.

Сара, наверное, была в кухне. Нельзя оставлять дочь без присмотра, но я оставила.

Как же я сожалею. Я шла обратно в город, и боль терзала меня, словно в животе скребла раскаленная ложка. Боль жгла так, что мои слезы высыхали, не успев пролиться.

✣ ✣ ✣

Я вечно мерзну. У меня всегда мурашки. Все, кто спит рядом, каждый раз отмечают это.

– Твой муж умер? – спросила она, и я солгала. Не знаю, почему.

От нее пахло как от всех богачей – чем-то иноземным, странным, словно она не хотела быть одной из нас.

По моей босой ноге проползла улитка, оставив длинный и тонкий, блестящий, как металл, след. Почему я не пошла по этому следу?

Мы сидели на мокрых камнях. Первым подарком, который мне принес мой мужчина, была полная корзина водорослей. Мы сидели и грызли самые сочные кусочки. Море пропитывало наши языки. Почти каждую ночь оно убаюкивало его.

Больно. Эти кровавые осенние закаты после пронесшегося над морем шторма – так больно, когда не знаешь, жив ли он еще.

Он уходил весной и возвращался осенью на лодке. Зимой он вдруг появлялся у дверей и улыбался – не мне, а моему мокрому подолу. Прошло много дней, прежде чем я смогла коснуться его в своей постели. Он стал моим мужем.

Наш первый ребенок умер через два дня после рождения. Мы плакали всю ночь, и он обнимал меня. Утром я ушла стирать вещи хозяина, а он уплыл. Когда он вернулся, я схватила его за руку и сжала зубами кончик его пальца.

Солнце так быстро умирает в дымке облаков. Если бы я плыла в лодке по морю, то следовала бы за солнцем, и оно бы никогда не исчезло.

✣ ✣ ✣

Вспомнила: тот, другой город – это туман; он поднимается от реки, как последние слова какого-то заблудшего духа, проникает в дверные щели, а в шумных и теплых комнатах развеивается и исчезает. Хозяйке было плевать на меня, так что ее глаза неизменно сверкали, как будто она вот-вот заплачет.

Если бы я могла вздохнуть, то вздохнула бы, но я мертва. Но теперь мне кажется, что мертвые только и делают, что вздыхают.

Здесь, в смерти, я не представляю, чтобы река могла иссякнуть, и потому мое тело, или мой вздох, или что угодно, истончается и дрожит. Боюсь ли я исчезнуть? Я боюсь смерти, хотя она уже свершилась, но я-то знаю, что она всегда может повториться.

Я ждала его. Два года ждала. Наша дочь Сара уже выросла. У меня остались только воспоминания о наших трепетных ночах, наших телах, наших разговорах.

Я всегда знала, что он тот еще бродяга. Наверняка у него есть другая семья. Наверняка он однажды появится, весь просоленный, с россыпью морщинок вокруг глаз – от переизбытка солнца и постоянных улыбок.

Довольно.

Моя хватка ослабевает.

Если кто и имеет право гневаться, так это я – но все равно именно она, щедро одаренная Господом, вечно кипела яростью.

Лучше бы она родилась мертвой.

✣ ✣ ✣

Я останавливаюсь.

Я переворачиваюсь на спину – или вздыхаю.

Я представляю, как он находит меня. Жаль, что он не познакомился со своей дочерью. Жаль, что я не утонула.

Я вздыхаю.

Я знаю, что меня снова затащат в огонь, несущий боль.

Я надеюсь, что кроме огня есть еще холодные волны и есть он, который втянет меня солеными руками на борт лодки. И там, в лодке, я надеюсь встретить своих дочерей.