Этой ночью моя дочь умирает.
Здания, дорога, небо – все черным-черно. Очертания знакомых мест в темноте кажутся чужими. Я надела красный плащ – пламя среди ночного холода. Тьма быстро сгущается, пока я иду к дому. На улицах горят костры – цветущие розы на белом снегу. Заледеневшие перчатки намертво прилипли к ручке фонаря. Я останавливаюсь у городских ворот, искушая ночных дозорных пригрозить мне поркой за нарушение комендантского часа, но они даже не поворачиваются ко мне. Фонарь погас.
В столовой и кухне пусто и темно, гуляет эхо, все слуги спят или где-то прячутся. Я выхожу в мамин сад и шагаю по тропинке к ее дереву. У кромки воды роняю мертвый фонарь. Я ни разу не спрашивала маму, теряла ли она детей до моего рождения. Возможно, у них были имена. Возможно, она пела им песни, пока они еще находились в утробе. Я ни разу не спрашивала, как ей потом удавалось жить дальше, двигаться, вообще существовать. С постоялого двора раздаются крики женщин. Мой вопль звучит как крик связанного зверя. В воздухе над рекой что-то движется, в темноте мелькают белые перья. Я тяну руку к воде. Я ищу ее. Мою дочь. Путь будет Ад или Рай, или то, что между ними, – все едино. Все – смерть.
На черном фоне плывут белые перышки.
Не могу зайти в ее комнату. Я жду привычного движения постоялого двора, но, когда оно начинается, я не могу выносить ни звона оловянных тарелок, ни шепота, ни тихого шороха ботинок по устланному камышом полу. Однако колючая тишина еще хуже. Я должна остаться. Стою в саду под навесом, льет ливень. Передо мной в грязных лужах отражается черно-белое небо.
Дверь в сад распахивается, но я не смотрю, кто там ее открыл. Я и так знаю, что это он. Никто другой не осмелился бы подойти ко мне в такой день.
– Я не могу ее похоронить, – говорю я. – У нее слабая грудь. Под землей она не сможет даже вздохнуть. Давай оставим ее у реки, а если так необходимо ее закопать, то хотя бы здесь, в саду. Так она будет не одна.
Я смотрю на него и вижу лишь одну серую слезу на его нижних ресницах. Трогаю свои щеки, но они сухи.
– Ересь, – отвечает он.
Он считает, что я сошла с ума, но если потерять ребенка – безумие, то он тоже сумасшедший.