Я чувствовала этого ангела – его поступь за спиной, его крылья, вздыбившиеся в осуждение за то, что я с ней сделала, и за то, как я хотела изгнать ее из своего тела, как боялась ее с самого рождения, – но теперь я спокойна. Ангел смерти отступил, – возможно, просто остановился помучить день-два какую-нибудь другую мать, – и я принимаю в конторе Джеймса Пауэрса. Он дергает за финансовые ниточки и выпрашивает ссуды по всей Европе для разорившейся короны. Прошли годы с тех пор, как мы танцевали в Праздник мая в моей столовой, а потом я родила Уилла и потеряла шанс заключить с ним сделку, но теперь у меня снова появилась такая возможность, и я ее не упущу. Сегодня канун Дня всех святых, мы держимся подальше от церковников, жадно собирающих грехи живых, которые оплакивают своих мертвых. Я не хочу говорить с мертвецами. Я здесь ради тех, кто жив. Я здесь ради Уилла и Розы. Я должна быть уверена, что, если однажды исчезну из их мира, мой сын будет в состоянии защитить сестру. А свободу в этом городе можно купить. Эдуард, нищий король, никогда не вернет мне долг. Никто из его кредиторов никогда не получит ни монеты, но если я дам ему то, чего он хочет, если сделаю ставку на английские торговые пути и шерсть, если я налажу контакт со всеми этими придворными мужчинами и женщинами, то получу – пусть и не напрямую – огромную прибыль.

Наливаю Пауэрсу еще кубок своего лучшего французского вина, и он откидывается в кресле, с удовольствием оглядывая комнату, любуется гобеленами, оставшимися от отца, на которых лес и дикие звери, цветы и острые копья. Он улыбается, зевает, допивает вино двумя аккуратными глотками и ставит кубок на стол. Он крайне несимпатичен, но одет в тончайшую шерсть ярких оттенков. У него совершенно выдающийся нос – такой крупный, что даже со своего места за столом я вижу тень, закрывающую половину его лица. Я отставляю кубок. Нет смысла делать вид, что я пью, потому что он на меня больше не смотрит. Его взгляд рассредоточен, сам он расслаблен, а его разум готов повернуть в любую указанную мной сторону.

Я как раз собираюсь заговорить, но в контору врывается сквозняк. Входит мой муж – с пустыми руками, без перчаток, без колец, без кошеля. Он направляется к гостю – я вижу, как в супруге роятся слова, но он не произносит их. Он копит их в себе – а значит, они ядовиты. Они сорвут мне сделку еще до ее начала.

– Муж мой, – говорю я. – Вы с Пауэрсом знакомы.

Пауэрс выпрямляется, упирается ступнями в пол, собираясь встать.

– Не вставайте, – говорю я. – Мой супруг не хотел нас прерывать.

– Ваша жена весьма убедительно раздает указания, – откликается Пауэрс, не двигаясь с места. – Боюсь, я не смею ее ослушаться.

У мужа вокруг губ проступают глубокие складки. Он почти со злобой таращится на моего гостя, хотя ко мне он никогда не проявлял интереса. Что-то другое изменило его обычную непоколебимость, превратив ее в некое подобие печати разочарования на его сжатых губах.

Я обхожу стол и беру его за руку.

– Если это так важно, – говорю я, – мы можем выйти и поговорить.

– Нет. – Он убирает мою руку. – Не хотел вас обидеть. – Это уже Пауэрсу.

– Что ж, жаль, – улыбается Пауэрс.

– Моя жена не желает принимать разумные доводы – по крайней мере, от меня. Я поручаю вам убедить ее, что давать ссуду вашему другу было бы чудовищной ошибкой.

Пауэрс смотрит на свои аккуратно сложенные на коленях руки. Большим и указательным пальцами правой он крутит кольцо на левой. Такой степенный. Идеальное воплощение королевского доверия.

– Я оставлю вас, чтобы вы все обсудили вдвоем, – отвечает Пауэрс. – Я не рискну встать между леди и ее супругом.

Он поднимается, слегка кланяется Уильяму, сверкнув зубастой полуулыбкой.

– Госпожа Аутлоу, – говорит он. – Я еще загляну к вам перед отъездом из Килкенни.

В дверях стоит Уилл, прижимая к себе сестру.

– Ваши? – Пауэрс поворачивается ко мне, его губы кривятся, я наконец вижу, что он слегка раздосадован. Слишком явно моя семья сюда вторглась. Фантазия о соблазнительной банкирше разбивается вдребезги.

Я киваю, но не отвечаю, он ведь и так знает, что эти дети – мои.

– До свидания, Пауэрс. – Уилл как всегда бесхитростно улыбается самому влиятельному человеку в Англии. Из холла доносится голос слуги – тот желает Пауэрсу добраться до замка в целости и сохранности. Входная дверь закрывается.

Муж забирает Розу из рук Уилла.

– Как ты мог, – говорю я.

Он устало смотрит куда-то мимо меня. Я касаюсь влажной щеки дочери, но муж отходит и уносит ее, а она прижимается к его шее.

Он взбирается по лестнице, и ее крошечная белобрысая головка выглядывает из-за его плеча.

– Скоро опять придет зима, – напоминаю я.

Он останавливается.

– И?

И – я не говорю ни слова. Я не говорю, что по ночам стою у ее постели с перышком в руке и слежу за ее тяжелым прерывистым дыханием. Я не говорю, как каждое лето ее жизни я боюсь, что грядущая зима унесет ее. Я ничего не говорю, но чувствую, как сын берет и стискивает мою руку, так что опускаюсь подле него и прижимаю к себе его теплое тело.

– И скоро придет зима, – сообщаю я в спину удаляющемуся мужу.

Он замирает, но всего на мгновение, а потом поднимается на последние пару ступеней и вместе с ней исчезает из виду.

✣ ✣ ✣

Перешагиваю через слугу, спящего у дверей спальни моей дочери. Его рука сжимает нож, выкованный для ее защиты.

У нее в комнате холодно, но лежащая в постели девочка даже слишком тепла: ее согревает спящая рядом служанка. Во сне все покидают ее, но я не стану.

Прежде эта комната была моей. Теперь она принадлежит ей. Здесь всегда было безопасно. Потому я и выбрала эту спальню. Моя девочка такая маленькая. Из-под одеяла торчит острый локоток. Я опускаюсь на колени возле кровати, ставлю лампу на пол. Медленно кладу руку на ее худенькую грудь; кожа влажная и липкая, но я нащупываю прерывистое дыхание. Она что-то бормочет на своем языке. Я никогда не разговаривала с ней – во всяком случае, как Уилл и мой муж, которые рассказывают ей о жизни, а она слушает, и ее глазки горят обожанием. Я не такая, как они. Я никогда не могла долго смотреть ей в глаза и делиться собой. Я никогда не умела выносить боль утраты.

Я просовываю одну руку под ее шею, вторую – под ноги, и подтягиваю ее к себе. Нежно прижимаюсь к ней. Она стонет, и я ощущаю, как этот стон застревает осколком льда в моем собственном горле. Я накрываю рукой пламя в лампе. Мне нужно встряхнуться. Я вообще не могу здесь находиться. Руку пронзает боль. Она громко скулит. Но нет. Это не она. Это я.