Вороны кружат над крышей собора Святой Марии и кричат, кричат, грозно и громко.

Уилл шагает по траве, перепрыгивая через могилы. Он поворачивается, вытягивает руки над головой и широко зевает.

– Ты знала, что пчелы строят дома из воска? – спрашивает он.

– Да.

– А королевы едят своих мужей.

– Кто тебе сказал?

– Роджер, – говорит он. – И представь, мама: только после того, как пчелы-мужчины сделают им детей.

– С ума сойти, – смеюсь я.

– У нас в саду будет улей.

– Вот. – Я показываю на надгробие с высеченным крестом и изящными извилистыми линиями. – Здесь покоится мой отец.

Уилл протягивает руку, наклоняется и читает надпись. Потом считает на пальцах.

– Двенадцать лет как умер, – говорит он.

– А кажется, что не так уж и давно.

– Он был похож на меня? – спрашивает он.

– Да. Почти все его любили.

– А меня отец не любит. С Розой он всегда такой терпеливый, а со мной – никогда.

Я хочу сказать ему, что он прав – отец не любит его, но можно об этом не беспокоиться, ведь он – наследник, и вообще я люблю его больше всех на свете, но он уже с гиканьем мчится к дверям церкви. Он кажется вечно убегающим от трудностей, как ласточка, покидающая Ирландию перед снегопадом. Он – человек радости, который не привязывается к тому, что может его расстроить. Мне нравится это качество, но последние несколько лет я вижу, что Уилл весь сжимается каждый раз, когда отец критикует его неровный почерк или слишком долгую работу над вычислениями. Ежедневно Уилл бежит ко мне спросить, как решить какую-нибудь деловую задачу, которую поставил перед ним отец, и я отрываюсь от своих занятий, чтобы посидеть с ним и обсудить проблему, но обычно он сам приходит к здравому выводу, его нужно лишь слегка подтолкнуть. Я замечала, как он напрягается в присутствии отца. Я замечала, как он выбегает за дверь с Роджером, когда тот приглашает Уилла сопровождать его на собраниях. Я видела, как Уилл сидит и плачет на лестнице, и обнимала его, пока он называл себя болваном, а я горячо возражала, что он умнее многих мужчин, но не все умения заключаются в конторских книгах; большинство нужны в общении с людьми, и я никогда не видела, чтобы кто-то так же искусно умел вызывать улыбки, как он. Я чувствовала, как он, дрожа, прижимается ко мне. Я чувствовала и его неверие, и его надежду.

Теперь он снова идет ко мне через кладбище.

– Не волнуйся, – говорит он, – я позабочусь о Розе, когда ты умрешь.

Я улыбаюсь и говорю «спасибо», а он, как воробей, опускает голову набок, глядя на меня с любопытством и подозрением одновременно. Он умеет читать по моему лицу лучше, чем кто-либо другой. Он знает, что я говорю не то, что чувствую. Он знает, что я пришла сюда побеседовать, но не знает, что именно я хочу сказать.

– Отец никогда не поглядывает на тебя как-то странно? – наконец задаю вопрос я.

– Ты уже спрашивала, мама, – отвечает он. – Я знаю, на что обращать внимание, но он не делает ничего такого. Со мной – никогда.

– Хорошо, но если хоть что-то изменится…

– Я знаю. Знаю.

Где-то рядом пахнет горелой соломой. В воздухе тают крики. Нет ничего необычного в том, что чье-то дело или дом исчезают в огне. Нет ничего необычного в том, что люди умирают, но все же.

– Домой? – спрашивает он.

– Домой, – говорю я.

Я хватаю его за руку, и мы бежим.

✣ ✣ ✣

Я бегу к рябине, дочь прижимается к моему плечу, а Уилл мчится впереди, подзывая слуг, которые носятся с ведрами к реке и обратно. В воздухе стоит дым. Горит мясная лавка. Вокруг витает запах топленого жира. Я кричу слугам, чтобы они пока не обращали внимания на постоялый двор, а бежали к мясной лавке и заливали огонь. Гораздо разумнее остановить пожар там, где уже горит, чем ждать, пока он доберется до нас.

Уилл спрыгивает на тропу, словно хочет пойти с ними, но я, свистнув, одергиваю его. Его плечи опускаются, но он возвращается ко мне.

Я стелю под рябиной накидку и кладу Розу.

– Здесь ты будешь в безопасности, – шепчу я. – Рябина защищает от огня.

Она смотрит на ветви. Я устраиваюсь рядом и кладу ее голову себе на плечо. Над нами тяжелыми красными гроздьями висят ягоды. Покачиваются темные листья. Я тихонько напеваю старую мелодию, извлеченную из глубин памяти, где она хранилась все это время – колыбельную моей матери или, возможно, Альмы. От музыки Роза расцветает. Каждую неделю я приглашаю флейтиста, чтобы он играл для нее, и она покачивается под его мелодии, приоткрыв рот, улыбаясь, все еще беззубая, до сих пор. Я никогда не испытывала такого страха, как при виде танцующей дочери. Сейчас я не смотрю на нее, но чувствую, как ее голова легонько качается, немного не в такт моему голосу.

– Мама. – Уилл стоит над нами, его глаза горят тем волнением, которое иногда накатывает на детей. – Ты когда-нибудь убивала?

– Иди сюда, – говорю я, протягивая ему свободную руку. – Ложись.

Он бросается на землю рядом со мной. От его тела исходит тепло, а от ее – холод. Я крепче прижимаюсь к ней. Я пытаюсь удержаться. Я пытаюсь сохранить их обоих. Я посылаю безмолвную молитву своей матери и ее дереву. Пожалуйста, продолжай вдыхать жизнь в уста моих детей. Пожалуйста.