Сколотить два гроба – не единственная миссия Сёрла. Ему еще придется преодолеть пять миль, отделяющих его от поместья Кларенса Лидского. Кларенс – дядя Джоан, лучше сказать, один из ее дядей – дяди у нее в таком количестве, не говоря уже о тетках, что Лидские могли бы заселить половину Йоркшира. Но на самом деле семья рассеяна по свету, и Провидение было к ней весьма жестоко. Оно наслало на всех ее членов пожары, потопы, проливные дожди, разорение, болезни, братоубийство и даже безумие. Родители Джоан погибли оба в один и тот же день и час, пересекая эстуарий, отделяющий Бро от Бертона. Воды Хамбера, с виду спокойные, оказались опаснее, чем ожидалось. В тот день супруги унесли с собой на дно эстуария и новорожденного сына.
Пережив многочисленные утраты, старый Кларенс остался один со своим младшим сыном Джоном, немного не от мира сего, а его старший, тоже по имени Кларенс, уехал на континент. Кларенс завел привычку ходить пешком до середины луга, который он считает серединой своего поместья. И оттуда он обращается к Богу, как это сделал когда-то Иов, вопрошая, за что Он наслал на него столько бед. Вряд ли Кларенс дождется ответов от Бога, во всяком случае, не лучше тех, что получил в свое время Иов.
Однажды утром к Кларенсу подошел улыбающийся человек с валлийским выговором и датской повадкой. Он спросил его:
– Верно ли, что я на землях Кларенса Лидского?
– Верно, друг мой.
– Вы не знаете, где я могу найти господина?
– Вы говорите о Кларенсе Лидском, полагаю?
– Он далеко отсюда?
– Наоборот, он прямо перед вами. Если вы не придержите волов, старого Кларенса затопчут.
Сёрл снял шляпу.
– Сэр, у меня для вас послание, насчет вашей племянницы.
– Какой? У меня их так мало осталось.
– Джоан.
– С ней случилось несчастье?
– Нет еще. На самом деле, послание не о Джоан, а от нее.
– Дождь усиливается, идемте со мной под крышу. Там поговорим обо всем этом.
Джоан Лидская считается доживающей последние дни. Пока все идет так, как она запланировала. Мэри, Элинор, Миллисент, Роза и я наблюдаем за происходящим с восхищением, оторопью и сильным страхом. Только для Джоан, кажется, в порядке вещей, что события развиваются так, как решила она. Лавиния тоже заболела. Ей тотчас же приказали не выходить из кельи. Ее реакция на грибы была более быстрой и более бурной, но и короче. Я думаю, что она уже вполне оправилась, хоть и продолжает жаловаться на усталость и боли. Ее стенаний достаточно, чтобы напугать аббатису. Джоан многим обязана этой жертве Лавинии. Иначе ее обман наверняка был бы быстро раскрыт.
Сегодня 13 ноября, туман сменился целыми днями мелкого дождя. Как и планировалось, Джоан резко становится хуже. Уже несколько дней, как она прекратила свою грибную диету. Ей нужно восстановить силы, она это знает, а болезнь ее теперь вызывает так мало сомнений, что ей достаточно просто лежать в постели. Для полноты картины она засунула под матрас мертвого ястреба. Уинифрид навещала ее в последний раз две недели назад, и все, что смогла сделать, – лишилась чувств. Мне пришлось провожать ее в лазарет и пользовать ее же собственными травами.
На обратном пути, уже направившись в келью Джоан, я вижу аббатису в обществе настоятельницы. У обеих сокрушенные лица, они переговариваются вполголоса. Увидев меня, аббатиса делает мне знак подойти.
– Хелисенда, принимая во внимание состояние нашей бедной Джоан и Лавинии, наш долг принять решение. Мы должны как можно скорее удалить Джоан из ее кельи и поместить в пристройку. Она служит лазаретом в тяжелые времена, мы держим там заразных больных.
– О, матушка, да позволено будет мне…
– Я тебя слушаю, дитя мое, говори все начистоту.
Аббатиса смотрит на меня с гримасой, которую у нее следует считать приветливой улыбкой. Если Джоан запрут в лазарете, чтобы она доживала там последние часы, весь ее план обречен. Надо найти слова, чтобы этого не случилось, и я должна найти их немедленно.
– Поздно, Джоан слишком слаба. Малейшее движение убьет ее. А если она не отдаст Богу душу по дороге, то, боюсь, в лазарете ей станет хуже. Джоан будет знать, что ей конец. А ей нужна надежда, я в этом уверена. Мы должны вдохнуть в нашу сестру веру в то, что она выйдет живой из этого испытания.
Аббатиса и настоятельница слушают меня с подозрительным видом. После очень долгого молчания аббатиса говорит:
– Ты права. Поздно, Джоан слишком слаба. Оставим бедняжку там, где она лежит. Хорошо, Хелисенда, ступай к ней.
Я не заставляю себя ждать, боясь, как бы аббатиса не передумала.
Джоан работала не покладая рук, и все части куклы готовы. Большинство их уже в ее келье, тщательно спрятаны, остальные ждут своей очереди. Скоро придет время их собрать. Несколько дней назад, незадолго до вечерней службы, я слепила маску из сухой глины; спящая Джоан послужила мне моделью. Получилось не очень похоже, но, прилаживая парик к этому безжизненному лицу, я невольно отпрянула. Мне стало страшно, что поднимутся глиняные веки. Позже Джоан решила подправить маску, чтобы она выглядела убедительнее. Это было непросто без зеркала, но я должна признать, что ей удалось придать этому глиняному лицу знакомое выражение. Будто бы Джоан точно знала, как будет выглядеть, уснув вечным сном. Я по-прежнему побаиваюсь этой маски, но теперь она по-своему красива.
Джоан говорит мне ослабевшим голосом:
– Ты молода и еще новенькая здесь.
– Уже не так молода и не совсем новенькая.
– Во всяком случае, достаточно молода, потому что ни разу не видела агонии сестры. Я говорю о настоящей агонии. Обычно, когда одна из нас умирает, все сестры собираются вместе под предлогом помолиться за нее. И она не хочет упустить ни слова из их молитв. Три-четыре самые крепкие монахини выносят ее из кельи или из лазарета, чтобы положить в центр собрания. Свечи, крест, молитвы. Причастие, потом соборование. Дальнейшее ты можешь себе представить. Но ты не знаешь, что все сестры подходят поцеловать умирающую на прощание. Последняя из очереди имеет все шансы поцеловать труп.
– Нет, я все это знаю.
– Тогда ты понимаешь, что мы должны любой ценой избежать этого. Если меня выставят напоказ перед всеми, как я потом смогу уступить место моему изображению? А если подменить меня куклой раньше, сестры удивятся, целуя деревяшку.
– У нас все получится с Божьей помощью.
– У нас все получится с помощью хитрости и ловкости рук.
И вот настал последний день, 14 ноября. Большинство монахинь собрались в церкви и поют Te Deum[16]. Когда настанет час, Te Deum станет реквиемом. Аббатиса в последний раз навещает умирающую. Джоан не щадила себя, вид у нее отвратительный, как будто теперь ее лицо стало маской. Она и впрямь размазала по щекам немного бурой глины, которую я принесла ей с огорода. А Мэри взяла на себя самую тяжкую миссию принести с кухни полное ведро свиных кишок. Запах в келье до сих пор стоял неприятный, теперь же это настоящее зловоние. Аббатиса, войдя, едва сдерживает тошноту. Она целует свой крест из слоновой кости, и я вижу, как шевелятся ее губы, что-то бормоча. Наверно, она просит Бога простить ее. В эту минуту я понимаю, что аббатиса отказывается от обычных предсмертных церемоний. Джоан не будет выставлена перед собранием сестер, они не будут подходить к ней для прощального поцелуя. Что до причастия и соборования, аббатиса берет это на себя, по-быстрому, даже не пригласив ни настоятельницу, ни казначейшу и никого из старших, которым полагалось бы собраться у одра больной. Джоан бормочет последнюю молитву, не закончив ее. Она медленно поднимает руку к лицу аббатисы, как будто хочет его погладить. Аббатиса испуганно подается назад. И снова просит прощения у Всевышнего. Всевышний, видевший грехи куда более ужасные, ей сразу прощает, я уверена. Аббатиса встает, явно в растерянности, и покидает келью, чтобы больше не возвращаться.
Проходит час, в нефе нашей церкви продолжается пение. Лавиния, пользуясь тем, что все сестры на службе, выскальзывает из своей кельи, никем не замеченная. Она приносит Джоан последние части из ивовых прутьев, которые дополнят фигуру куклы. Ни слова не говоря, Джоан собирает это странное тело. Ноги, руки, потом бесплотный торс, который надо будет прикрыть шерстью и полотном. Она прилаживает то, что служит головой, закрепляет на ней как может лицо из сухой глины и парик из волос. Чем больше кукла похожа на человека, тем нам страшнее, и гробовое молчание окутывает нас. Как за долгими трапезами, мы переговариваемся знаками, этим знакам бенедиктинки учатся у старших подруг. Джоан старательно закрепляет там и сям отдельные части, вешает на шею кукле свой крест, чуть приподнимает ее голову и надевает ей свой нагрудник.
«Как прекрасны ноги твои в сандалиях, дщерь именитая! Округление бедер твоих, как ожерелье, дело рук искусного художника; живот твой – круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино; чрево твое – ворох пшеницы, обставленный лилиями»[17].
Я смотрю, как ловко работает Джоан. Замечаю, что Лавиния остановилась и тоже смотрит на нее, а вслед за ней Элинор и Роза, и вот уже все мы замерли, завороженные этим действом, одновременно беззаботным, точным и торжественным. Джоан, кажется, даже с каким-то удовольствием выполняет эту работу. Но я вижу, что к нему примешивается глубокая грусть. Я догадываюсь, что Джоан, при всей ее игривой натуре, сейчас осознает наконец всю серьезность момента. Ее последние движения – не просто жесты молодой женщины, разыгрывающей черный фарс.
Джоан долго смотрит на свою куклу. Как ей удалось штришок за штришком добиться такого сходства? Мы присутствовали при создании куклы день за днем, но до сих пор она казалась нам лишь приблизительной копией, едва достаточной, чтобы ввести в заблуждение. Джоан, однако, нужно, чтобы это заблуждение было полным, сходство – отработанным до мелочей, и она не ленится добавлять последние детали. Она снимает с себя покрывало и укутывает им куклу. Что-то ее не устраивает, мы не знаем что.
– Джоан, время поджимает, – робко говорит Роза.
– Я знаю.
Она медлит, колеблется. После долгого раздумья принимает решение: подходит к чучелу, берет его голову двумя руками, бесконечно бережно, как если бы держала золотую чашу, и наклоняет ее чуть набок.
Джоан любуется результатом. Я слышу голос Миллисент:
– Джоан, пора…
– Я знаю, время поджимает, надо действовать быстро. Нетерпение излишне, готово дело, я умерла, посмотрите на меня.
Все взгляды устремляются на куклу.
– Теперь, когда я умерла, ступайте сообщите аббатисе, но не давайте никому войти. Аббатиса уже распорядилась, никто сюда и носа не сунет. Она пошлет за плотником. Через два часа самое позднее Сёрл будет здесь, а через три я буду далеко.
Широкая улыбка озаряет ее лицо. Уже очень давно я не видела этой улыбки, так подходящей ее натуре. Одновременно блаженной и хитрой.
– А теперь кто хочет поцеловать меня на прощание?
Прошло два часа, два с половиной, а плотника все нет. Мы сообщили аббатисе, и теперь неф нашей церкви полнится пением заупокойной службы. Некоторые сестры удивляются, что не смогли в последний раз навестить Джоан Лидскую. Но слухи в аббатстве, окруженном высокими стенами, разносятся быстро, и редкие любопытные, осмелившиеся подойти к келье Джоан, не замедлили повернуть оглобли. Как до них аббатиса, они целуют крест и молят Всевышнего даровать им Его бесконечное прощение.
Мелкий дождик усиливается и становится обильным затяжным ливнем. Стук капель по крышам хлева и конюшен вскоре перекрывает пение в нефе. Как и было условлено, Миллисент, Роза, Элинор, Мэри и Лавиния уже в церкви и смешали свои голоса с голосами других сестер. Я осталась наедине с двумя Джоан. Фальшивая Джоан лежит на своем ложе, лицо по-прежнему повернуто набок. Настоящая прячется в тени.
Идут минуты, мы вслушиваемся в дождь в надежде услышать сквозь эту завесу скрип ворот, стук колес, шаги весельчака Сёрла в коридоре. Чтобы обмануть скуку, чтобы обмануть страх, Джоан тихонько подпевает песне Езекии, которую доносят из церкви сорок голосов.
– Praecisa est velut a textente vita mea dum adhuc ordirer succidit me de mane…[18]
Она поет нежным приглушенным голосом, спокойно, без слез и стенаний. Если какая-нибудь сестра услышит ее снаружи, она подумает, что это пою я.
– «Я должен отрезать подобно ткачу жизнь мою…»
И тут мы слышим шаги, голос аббатисы, а следом бас великана-датчанина. Наконец-то.
Дверь кельи открывается, появляется Сёрл, промокший с ног до головы. Так он выглядит почти жалким. Подойдя ближе, он тоже морщится от сильного едкого запаха. Преодолевает отвращение, но невольно с тревогой косится на куклу, боясь узнать в этих тошнотворных останках настоящую Джоан.
– Прощения просим, ага, погода жуть, по дороге три раза увяз.
Сёрл обращается ко мне, но говорит с невидимой Джоан.
– А ведь я запряг двух лошадок вместо моих волов. Это лошади Перси. Хорошие, крепкие. Но лошадь в такой потоп…
Я слушаю, как Сёрл разглагольствует о лошадях своего соседа Перси, и вдруг замечаю, что аббатиса вслед за ним бесшумно вошла в келью. Неужели она почуяла обман? От дождя воздух стал таким влажным, что кукла слегка осела. Она лежит в полумраке, накрытая простыней, но правая нога, кажется, оторвалась, она держится только на ткани. Если аббатиса сдвинет хоть одну ее косточку, кукла рассыплется на куски.
– Я все же должна ее поцеловать… Господи, дай мне сил.
Она приближается мелкими шажками. Дойдя до края ложа, где лежат фальшивые останки, аббатиса закрывает глаза. Наклоняется.
– Как это возможно, Боже?
По-прежнему зажмурившись, она тянется губами к глиняной маске. Я не успеваю увидеть, коснулись ли они лица: аббатиса сразу выпрямляется.
– Бедняжка.
И она покидает келью, сказав последнее слово плотнику:
– Не медлите, ради Бога. Душа Джоан отлетела, осталась только эта… это. Давайте похороним ее.
Теперь все должно пойти быстро, по крайней мере, должно было. Дождь как будто наслали нарочно, чтобы нас задержать. Кукла стала шаткой конструкцией, и обращаться с ней трудно. Сёрл принес два сосновых гроба из своей повозки, крытой полотном.
– В такой дождь, по крайней мере, у меня есть хороший повод, верно? Льет как из ведра, вот я и накрыл повозку. Так незаметнее. Полотно хорошее, ага, но надолго его не хватит. Кто-то уже спросил меня: зачем два гроба? Кажется, настоятельница. Маленькая такая женщина, всегда чуть клонится набок. Я ответил: на случай, если один треснет. Она была довольна и ушла под крышу, больше ни о чем не спросила.
Джоан выходит из тени. Сёрл смотрит на нее, он поражен, до чего она слаба.
– Ну, кого грузить, тебя или ее?
Он показывает на куклу. Вот-вот рассмеется, но все же сдерживается.
С нашей помощью Сёрл укладывает куклу в первый гроб. К счастью, кукла не разваливается, даже хорошо, что она будет лежать в гробу, доски подожмут ее.
– Твоя очередь. Этот для тебя, ага?
Джоан ложится в гроб. Сёрл положил на дно изрядное количество кожаных жилетов, чтобы ей было мягче ехать. Джоан складывает руки на груди, закрывает глаза. Внезапно опомнившись, вскакивает, вылезает из гроба и крепко обнимает меня.
– Ты и все остальные, Роза, Лавиния, Миллисент, Элинор, Мэри, да благословит вас Бог. И да возлюбит Он вас, если сможет. А если нет, я буду любить вас. И если смогу, благословлю вас за Него. Прощайте.
Она снова ложится, сжавшись между досками, закрывает глаза, складывает руки. Во второй раз это уже легче. Сёрл накрывает гроб крышкой, но не заколачивает.
– А теперь последнее усилие.
Он с тревогой смотрит на меня.
– Боже мой, ты одна? А где остальные?
– На заупокойной службе. Они поют.
– Разве они не должны быть с тобой? Придется нести гроб…
– Аббатиса все предусмотрела, она попросит самых сильных помочь вам.
– Да я не про этот гроб, я про тот, про лишний. В нем Джоан, но все думают, что он пустой. А если пустой, то ничего не весит, ага? Значит, нести его легко. Кто может тебе помочь? Кто из них будет покрепче? Покрепче тебя?
Я задумываюсь. Конечно, не Миллисент и не Лавиния. Элинор, может быть, или Роза?
– Та или другая, а если обе, еще лучше. Беги скорее за ними, притащи их за шиворот. Я буду здесь, жду тебя. Живо, живо, ага?
Легко сказать живо. Под ливнем все делается медленно и трудно. От сырости тяжелеют наши души и наша одежда. Бежать в облачении бенедиктинки не только неудобно, но и неприлично. Я, однако, бегу изо всех сил, и стук моих сандалий гулко отдается под сводами. Оттого, что Джоан лежит в деревянном ящике, на душе у меня неспокойно. Запыхавшись, я прибегаю в церковь, где, к счастью, почти никто меня не замечает. Заупокойная служба продолжается, сорок голосов сливаются в пении. Теперь самое трудное – подойти достаточно близко к Элинор и Розе, чтобы подать им знак, а потом уйти вместе с ними как можно незаметнее. Но как остаться незамеченными там, где правилом является слежка всех за всеми?
Это занимает у меня больше времени, чем хотелось бы, но неловкими жестами мне удается привлечь внимание Розы. К счастью, она не встала, по своему обыкновению, в задние ряды хора. А вскоре и Элинор в свой черед отвечает на мой зов. Служба идет в полумраке, и нам удается потихоньку выбраться из церкви, никто нас не видит. По крайней мере, я на это надеюсь. Выйдя, мы пересекаем паперть и двор до галереи, потом идем под аркадами к кельям, не обменявшись ни словом.
Мы пришли слишком поздно: едва мы входим в коридор, как видим четырех монахинь, идущих нам навстречу. Они шагают тяжелой мерной поступью и несут гроб Джоан, вернее, гроб ее копии. За ними следуют аббатиса и настоятельница со скорбными лицами. Среди монахинь я узнаю вторую Мэри, Милдред и, кажется, Джулиан. Лица четвертой я не различаю, оно частично скрыто гробом. Повернуть назад невозможно, мы сторонимся, чтобы пропустить процессию. Аббатиса, встретившись с нами, бросает взгляд на меня. Все происходит очень быстро, она успевает удивиться, но не успевает понять чему. В следующее мгновение она снова опускает голову. Я не знаю, вправду ли она искренне опечалена смертью Джоан. Наверно, одному Богу это известно.
Мы смотрим им вслед. Их тяжелой мерной поступи, кажется, не будет конца. Мы спешим, и все, что относится к похоронам, нам невыносимо. Когда процессия наконец скрывается в конце коридора за первой аркадой, мы бежим к келье Джоан. Плотника мы находим в состоянии крайнего возбуждения. Его терпение лопнуло.
– А, вот и вы, наконец-то. Давайте, беритесь каждая за угол. Ты сюда, ты туда. Надо поднять разом, ага? Со мной, все вместе… Быстро, раз-два.
Сёрл добавляет еще пару фраз на своем языке. Не знаю, считает он или бранится. Гроб оказывается тяжелее, чем я думала.
Путь до повозки нелегкий. Земля за пределами нашего мощеного двора в таком плачевном состоянии, что я боюсь, как бы лошади не увязли, даже еще не тронувшись. Абсурдная мысль не дает мне покоя: а что, если Джоан умрет в своем ящике, захлебнется, утонет в этом потопе? Мощным движением плеча Сёрл заталкивает гроб в повозку. Наша миссия на этом заканчивается.
Я вспоминаю слова Джоан:
– Я покину аббатство.
– Каким путем?
– Через ворота.
– Но как ты выйдешь?
– На лошади.
– На какой лошади?
– На лошади плотника.
Вот она, лошадь, даже две, совсем продрогшие. Элинор и Роза уже удаляются, придерживая подолы двумя руками. В этот самый миг куклу должны были выложить в центр круга монахинь на всеобщее обозрение. Где она? Может быть, в капелле? Или в зале капитула?
Сёрл опускает полотно на свой груз и кричит зычным голосом:
– Откройте!
Прибегают две служанки, втянув головы в плечи. Я вижу, как они, бранясь, возятся с огромной задвижкой ворот: железо не поддается, будто и оно разбухло от дождя, как разбухло дерево. Наконец тяжелые ворота открываются. Сёрл уже сидит на облучке с вожжами в руках. И тут мне приходит в голову еще одна абсурдная мысль. А что, если Милдред, Джулиан, вторая Мэри и еще одна монахиня, лица которой я не видела, унесли настоящую Джоан? Что, если славный Сёрл на минутку отвлекся и не заметил этого? И теперь тайно увозит из аббатства обыкновенную деревянную куклу? Как я ни убеждаю себя, что мои страхи беспочвенны, что плотник никогда бы не совершил столь грубой ошибки, что мы бы заметили, – это меня не успокаивает.
Сама мысль абсурдна, и все же я в нее верю. Верю, потому что она абсурдна. Credo quia absurdum[19]. Где я вычитала это фразу? Кто ее сказал? Кто написал? Не важно, я хочу убедиться. Я во что бы то ни стало должна проверить. Я кричу плотнику:
– Минутку!
Сёрл нехотя придерживает лошадей. Я проскальзываю сзади под полотнище и дважды стучу о доски гроба.
– Джоан?
Я стучу снова.
– Джоан, ты здесь?
Ответа на мой вопрос нет. Сквозь шум дождя я слышу торопливые шаги. Осторожно приподнимаю полотно и вижу, что в нашу сторону решительным шагом идет настоятельница. Я невольно отмечаю, что она ходит, как иные птицы, подергивая головой при каждом шаге. Если я сейчас выйду из повозки, настоятельница наверняка что-то заподозрит. Но и остаться под полотном я не могу. Шаги приближаются. Я должна выбрать одно из двух, и оба решения не кажутся мне верными.
Пока я раздумываю, повозка трогается с места. Сёрл крикнул лошадям несколько слов на своем языке. Они тотчас выдергивают повозку из глубокой грязи, в которой она, казалось, увязла намертво. Плотник был прав, лошади Перси сильные, им нужно немного времени, чтобы перейти на быструю рысь. Всего несколько секунд – и повозка уже катит резво, скрипя и разбрызгивая грязь. Первые несколько ярдов она опасно раскачивается слева направо, потом выравнивается. Она уже далеко от аббатства, когда я, кажется, слышу стук закрываемых ворот.
Теперь Джоан свободна. По крайней мере, должна быть, если мы не совершили непоправимой ошибки. Как бы то ни было, я невольно стала тайной спутницей ее бегства.
Вот как продолжаются похороны Джоан в ее отсутствие, мне об этом расскажут позже Элинор и Миллисент.
В зале капитула процессия из сорока бенедиктинок, опустивших головы, обходит куклу. Аббатиса строго распорядилась: в виде исключения на этот раз прощального поцелуя не будет. Монахини простятся с Джоан Лидской издалека, при свечах. Они только взглянут на останки, походатайствуют о ней перед Богом, после чего вернутся в церковь и продолжат заупокойную службу. Все сестры сольются в пении и молитве.
Кукла вводит в заблуждение. Но надолго ли? Дождь благоприятствует ей, стоит непроглядная тьма, возможно, такая же накрыла землю в день смерти Христа. «Было же около шестого часа дня, и сделалась тьма по всей земле до часа девятого…»[20] Свечи едва освещают зал, разве что совсем редкие лучи пробегут по лицам и стенам. Но свет этот слабый, обманчивый, он как будто выдохся. Посреди зала лежит в деревянном ящике копия Джоан Лидской, ее лицо по-прежнему повернуто набок, руки сложены на груди, красивые руки, вылепленные самой Джоан и подкрашенные ореховой шелухой.
Поступь монахинь медленна. Стояла бы тишина, не будь дождя. «По гласу Его шумят воды на небесах»[21]. Вода хлещет из водостоков, стекает в бочки, которые, в свою очередь, переполняются. Всех, кто осмеливается посмотреть на останки, поражает лицо покойной. Некоторые, те, что никогда не любили Джоан, находят ее маску леденящей кровь, как будто это лицо самой смерти. Другим она кажется прекрасной, как будто Джоан была святой и теперь ее святость проявилась. А кто-то видит в ней причудливую смесь безобразия и красоты. Эти быстро опускают взгляд, но видение будет еще долго преследовать их.
– Вы предадите ее земле сегодня же. Зрелище этого тела повергает меня в слишком сильную скорбь.
Аббатиса отдает распоряжения вполголоса. Смерть монахини предполагает неспешность и почтение. Сестры говорят шепотом. Позже вновь придет время говорить громче. Но они ведь бенедиктинки, и даже в такое время никогда не заговорят в полный голос, они будут по-прежнему молчать, накрывая голову белым или черным покрывалом. Они будут продолжать трудиться изо дня в день и считать смерть благом.
Идут часы, дождь слабеет, потом, против всяких ожиданий, и вовсе перестает. Черное небо мало-помалу становится серым, потом бледным, почти белым. В конце дня кто-нибудь, возможно, увидит клочок небесной синевы где-то на западе. Земля, однако, размокла и долго еще не высохнет. Когда гроб опускают в могилу, под ним на фут воды. Трое могильщиков, вызванных для этой работы, то и дело оскальзываются. Засыпать яму им легко, земля как будто сама хочет вернуться в эту брешь. Поставив на могиле Джоан крест с ее именем, они думают, что в такой размокшей земле долго он не простоит. Уже завтра придется его поправлять.
Через год, день в день, аббатиса прикажет Тальбот удвоить порции сестер за ужином. Так она почтит память Джоан Лидской, монахини-бенедиктинки, почившей в бозе где-то в Йоркшире в год 1318-й от рождества Христова, десятый год царствования короля Эдуарда II.