Мир начинается здесь.

Вот что думает Джоан, запертая в тесном и неудобном ящике. Лошади Перси сильные, но дорогу развезло от дождя, а повозка Сёрла служила столько лет, что совсем износилась. Немного проехав прямо, она опять стала вихлять. Плотник ловко выправляет заносы, но повозка при этом едва ли не подскакивает. Джоан в гробу больно мотает то вправо, то влево, как новорожденного, брошенного в корзине в бурные воды. Но пусть остатков старых кожаных жилетов недостаточно, чтобы ее защитить, – годы покаяния в стенах аббатства научили ее страдать, не жалуясь. Мне с моего места – а меня тоже изрядно швыряет – не слышно ни единого стона, только стук головы Джоан о доски гроба.

«Ибо моя вселенная, – сказано в Писании, – и все, что наполняет ее»[22]. Для Джоан Лидской вселенная начинается здесь, на этой разбитой дороге, меж двух канав, до краев полных воды. Но какое странное начало. Не смешна ли эта свобода между четырех грубо отесанных досок, уносимая резвой парой лошадей?

Джоан говорила плотнику:

– Когда нас не будет видно из аббатства, ты остановишь лошадей и выпустишь меня. Я не смогу долго дышать в этом ящике. Я не задохнуться боюсь, я боюсь, что там привыкну к смерти. Остальная часть пути будет легче, мы спокойно доедем до поместья моего дяди Кларенса.

Джоан все предусмотрела: сначала несколько миль, чтобы отъехать на достаточное расстояние, подальше от аббатства, подальше от аббатисы и настоятельницы. Когда повозка Сёрла проедет через первый лес к югу от аббатства, Джоан сможет считать, что она спасена или почти. Как если бы она пересекла линию горизонта, за которой никто ее никогда не увидит, не найдет и не вернет. Она предусмотрела все, кроме одного: что рядом окажусь я.

Как и было условлено, Сёрл останавливает лошадей – по мне, тоже слишком резко. Правой рукой я так цеплялась за доску, что она вся в крови.

– Прощения просим, ага.

Он помогает мне выйти. У меня, должно быть, походка раненого птенца.

– Я видел, как подошла настоятельница. Подумал, вдруг кто-то проговорился и сейчас за нами отрядят погоню. Ну вот я и решил, – но-о-о, милые, поехали. Я был уверен, что на лошадок Перси можно положиться… Да у тебя кровь?

– Ничего страшного, надо выпустить Джоан.

С самого начала пути, кроме стука ее головы о доски, я ничего не слышала из этого проклятого гроба. Сёрл одним движением снимает крышку. Я встаю на цыпочки, чтобы взглянуть через его плечо. Джоан лежит, руки сложены на груди, глаза закрыты, лоб расцарапан. Я спрашиваю:

– Она умерла?

– Что за глупости.

– Да, она умерла.

– Это было бы не в ее характере. Да вот, смотри…

Джоан очень медленно поднимает веки. Ее немного мутные глаза, пометавшись, устремляются в небо.

– Так вот оно какое, небо за стенами. Здесь тоже идет дождь. Надеюсь, что мир все-таки того стоит.

* * *

«И самый отважный из храбрых убежит нагой в тот день, говорит Господь»[23]. Эти слова пророка Амоса вспоминаются мне, когда Джоан с трудом садится и после нескольких попыток наконец вылезает из гроба. Мне бы хотелось, чтобы ее первый день свободы был радостнее, душевнее. Весенний день, например, когда цветет любовь и поют птицы, весной, которую воспевают французские поэты в своем странном стиле. Я замечаю, что Джоан очень ослабла после долгих недель добровольного уединения. И несколько минут в этой двуколке ее состояния не улучшили. Я знаю, если бы она увидела себя такую, исцарапанную, отощавшую, растрепанную, в разорванном платье, – сама не смогла бы удержаться от смеха. И встала бы посреди поля, как любит это делать ее дядя Кларенс, только у нее была бы другая цель: пугать ворон.

И несмотря ни на что, Джоан жалеет меня.

– Хелисенда, как это случилось? Я не хотела тащить тебя с собой в мое бегство. Что же мне делать с тобой теперь? Я не могу заставить тебя совершить то же преступление, что совершила я. Пусть Сёрл немедленно отвезет тебя в аббатство. Аббатиса не должна тебя хватиться, это будет опасно для меня. А для тебя и вовсе катастрофа.

– Отвезти меня в аббатство – значит вернуться туда, снова спрятать тебя в гробу, рискуя попасться. Когда мы уехали, я видела, как к нам бежала настоятельница. Может быть, она уже подняла тревогу.

Я поворачиваюсь к плотнику.

– Не правда ли?

– Нет, не думаю, нас бы уже догнали. Но возвращаться туда, ага, рискованно, что да, то да… Для меня чуть-чуть. Для тебя, Хелисенда, риск побольше. А для тебя, Джоан, огромный риск. Мне-то что, я готов рискнуть. А в остальном решать вам.

Дождь слабеет. Среди деревьев и кустарника, от которого начинает подниматься густой туман, как будто земля отдает всю воду, которую впитала, стоят трое, один другого страннее: великан, юная монашка и беглянка в лохмотьях. Их разговор, похожий на торг, вскоре перерастает в ссору. Мне стыдно признаваться в этом Джоан, у которой хватило мужества бежать, но я не в силах покинуть аббатство. Не в силах уйти с ней. Да и желания у меня, кажется, нет.

– Я не прошу тебя уйти со мной, Хелисенда, ты же знаешь.

– Знаю, да. Мое место в аббатстве, прости и пойми меня.

– Ну конечно, я прощаю тебя и понимаю.

– В твоем прощении я нисколько не сомневаюсь. Но понимаешь ли ты, что для меня, как и для Элинор, Розы, Миллисент, Лавинии и Мэри, знание, что ты на свободе, тоже будет свободой? Этого мало, но это так, пока, во всяком случае. Силы, которые мы приложили к твоему побегу, стоят сил, которые мы приложим, воображая тебя и твою жизнь. Мы будем представлять тебя до мельчайших подробностей, день за днем, минута за минутой. Это будет наша доля бегства, и никто не сможет ее у нас отнять. Я не буду чувствовать себя взаперти, зная, что ты свободна.

– Если ты должна вернуться в аббатство, надо действовать быстро. Сёрл, разворачивай лошадей. Возвращайся туда под любым предлогом, придумай что-нибудь. А я пойду дальше одна.

– Пешком?

– Я дойду быстро, поместье моего дяди недалеко. Доберусь еще до темноты. Укажи мне только, в какую сторону идти.

– Вон в ту. Два часа пути, я думаю. Скажем, два с половиной в твоем состоянии, ага? Через час по левую руку у тебя будет Уэлдрейк, иди дальше до реки, потом сверни к югу и вдоль реки до Торганби. Жди меня там, я приеду.

Джоан оборачивает лицо к востоку. Я слышу, как она тихо повторяет: «Уэлдрейк по левую руку, вдоль реки до Торганби…»

– Тем временем я отвезу малышку. Придумаю что-нибудь, скажу им: старый Сёрл совсем из ума выжил, забыл свой топор и гвозди. А если настоятельница придерется, ага, скажу ей, что встретил на дороге черта и дал от него стрекача. Шутки в сторону, я попрошу немного горячего супа, а ты, Хелисенда, уж как-нибудь ухитрись выбраться из-под полотна незамеченной, ага? Понятно?

Он прыгает в повозку, роется в гробу, как будто это сундук с приданым. Достает кожаные жилеты.

– Держи, Джоан, на дорогу. У меня ничего нет, только это да моя полупустая фляга. Но этого хватит до Торганби. Пока, ага? И удачи…

Лошади уже несутся быстрой рысью. Джоан осталась одна, окутанная туманом. Я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на нее в последний раз. Издалека виден лишь силуэт, его не узнать. В сущности, она, наверно, и мечтала быть неузнаваемой.

* * *

Мы возвращаемся в молчании. Аббатство все ближе, и к нашей печали примешивается тревога. Скоро придется мне прятаться под полотном. Мы все сделаем по-быстрому, говорит мне Сёрл. Не знаю, успокаивают ли меня эти слова или еще сильнее тревожат. Повозку мотает из стороны в сторону на скользкой дороге. Я снова слышу, как открываются ворота, скрипит дерево, лязгает железо. Плотник спрыгивает на землю, служанки закрывают ворота, засов со скрежетом входит в паз. Вот я и вернулась к исходной точке, окутанная привычной тишиной аббатства. Сёрл отошел, я слышу его голос, но не разбираю слов. Потом ничего больше не слышу, кроме дыхания лошадей Перси, шагов по топкой земле и время от времени голоса какой-нибудь служанки. А издалека, из церкви, до меня доносится пение заупокойной службы. Как узнать, когда путь будет свободен? Я не могу позволить себе дожидаться ночи.

Осторожно высунувшись из повозки, я с облегчением вижу, что туман стал еще гуще. Есть Бог для Джоан, есть Бог и для малышки Хелисенды. Я надвигаю на лицо капюшон. Стою в нерешительности: куда идти? В церковь, присоединиться к хору монахинь? В свою постель? На кухню, искать утешения у Тальбот и кухарок?

Я решаю пойти в лазарет, у меня, по крайней мере, есть предлог – раненая правая рука, – чтобы укрыться в этом подвале, пропахшем шалфеем и валерьяной. Старуха Уинифрид справится с такой заурядной и неглубокой раной. Она почувствует себя наконец полезной, будет горда и от этого станет снисходительной, почти любезной. Она пожалеет меня, и ее жалость поможет забыть о моем отсутствии. Во всяком случае, я на это надеюсь.

* * *

Джоан без устали повторяет про себя: «На восток, Уэлдрейк по левую руку, вдоль реки до Торганби». На лошадках Перси такая прогулка заняла бы несколько минут. В тумане, по раскисшим дорогам и мокрой траве, это становится путешествием с непредсказуемым исходом. Как определить, где восток, когда туман застит солнце и ты знаешь наверняка, что ни одна звезда не зажжется в небе? Как быть уверенной, что тени построек впереди, чуть слева, заслуживают называться Уэлдрейком?

Жизнь в аббатстве – вечное повторение одного и того же дня, этот единственный день бенедиктинки проживают бесконечно. Редкими исключениями являются церковные праздники, да еще смерть одной из них. Сегодня я умерла, вспоминает Джоан. Сегодня благодаря мне сестры немного развлекутся.

Эта мысль мало утешает ее, так она устала, так ей больно и тревожно. Где теперь восток? Где запад? Как найти юг? Скоро она уже не будет знать, где верх, где низ. «И создал Бог твердь, и отделил воду, которая под твердью, от воды, которая над твердью. И назвал Бог твердь небом»[24]. Конечно, Богу это было легко. Низ внизу, верх вверху, а ночь сменяет день. Но для выбившейся из сил девушки, которая только что смотрела в лицо смерти и теперь идет, не зная куда, найти небо – задача непосильная.

«И увидел Бог, что это хорошо»[25]. Вот что еще повторяет про себя Джоан, чтобы не уснуть. Это хорошо, мир хорош, и по этому миру она идет, этот мир она открывает, как может, шажок за шажком. Он будто не дается ей, прячется в густом тумане, но он никуда от нее не денется. Он сам откроется ей рано или поздно. У Джоан хватило духу выставить напоказ свои останки перед полным собранием монахинь. И будет вечер, и будет утро, завтра будет день второй, взойдет солнце, и воздух станет чист и прозрачен.

«И сказал Бог: да произрастит земля зелень, траву, сеющую семя, дерево плодовитое…»[26]

Джоан думает: если бы только завтра могло настать сегодня, с его солнцем, его семенем и плодовитыми деревьями, тогда я могла бы отдохнуть, как Иосиф и Мария на пути в Египет. Она еще раз повторяет указания Сёрла, Уэлдрейк, река, Торганби. Спрашивает себя, где Иосиф и Мария остановились отдохнуть. В каком месте посоветовали бы они Джоан прилечь на минутку и поспать? В амбаре, наверно. Но пока не видно ни амбара, ни овчарни. Ни глубокой пещеры на склоне холма, да и холмов нет. Только бескрайняя зелено-коричневая твердь Йоркшира.

Ноги Джоан подкашиваются, она совсем выбилась из сил. Кислый вкус грибов с желтыми прожилками наполняет ее рот. Ну и пусть нет амбара, пусть нет овчарни, думает она, я прилягу здесь, на обочине дороги, всего на несколько минут.

Вслух она добавляет:

– Если мне хочет явиться ангел и вести меня, пусть не медлит.

И она теряет сознание.