Джоан еще хуже, если такое вообще возможно. Каждый день мы думаем, что она ослабла до той степени, за которой нет ничего, кроме кладбищенской ограды. Но назавтра мы находим ее проснувшейся с утра, еще более изможденной, бледной, почти серой. Жар и рвотные спазмы кажутся последними доказательствами теплящейся в ней жизни. Джоан оживает, только сотрясаясь в судорогах. Миллисент не без оснований спрашивает:

– А вдруг Джоан умрет по-настоящему? Вдруг она будет наказана за то, что разыгрывает такую комедию?

Все мы разделяем эти страхи. Есть что-то достойное восхищения в способности Джоан так правдоподобно изображать умирающую. Но и что-то опасное, угрожающее. Элинор даже говорит своим спокойным голосом:

– В этом есть что-то дьявольское.

Она знает, как и все мы, что дьявол и сам – мастер подражания. Дьявол любит принимать разные обличья, порой самые прельстительные, чтобы вернее нас погубить.

Успокоить наши страхи мы можем, только взявшись за работу. День за днем под пальцами Джоан кукла обретает форму. По крайней мере, так должно быть, хотя нам трудно в этом удостовериться. Ее части пока существуют по отдельности, осторожности ради, только последний день даст нам возможность увидеть ее целиком; в этот день мы будем счастливы или разочарованы. Плести ивовые прутья, чесать шерсть или вязать нечесаную, немытую и еще влажную, месить глину, смешанную с водой, мять кожу, собирать пряди мертвых волос в парик, придавать неживой материи форму рук или ног – таковы наши занятия в течение дня, когда мы свободны от обычных работ. Джоан же погружена в работу и, пользуясь своей болезнью, больше не выходит из кельи. Под ее пальцами оформляется рука, плечо и шея, оформляется ее грудь. Я и не подозревала за ней такой ловкости: из самых обычных материалов она способна сделать свою левую руку, потом, назавтра, правую. Она красит их в нужный цвет ореховой шелухой. Когда придет время, эти руки будут скрещены на груди усопшей.

Однажды, когда я оказываюсь в купальне наедине с Лавинией, она спрашивает меня шепотом:

– Как ты думаешь, что будет делать Джоан, когда выберется наружу? Пойдет пешком? Но сколько времени будет идти, сколько дней и куда? Она так слаба, что не уйдет дальше Бишопторпа. Кто-нибудь подберет ее на дороге и вернет сюда.

Я могу ей ответить только банальностями: мол, Джоан крепка, вынослива, мы и не подозреваем, какой у нее запас сил. Если Джоан сумела стать хозяйкой своей болезни, она сумеет стать и хозяйкой вновь обретенной силы. Она уйдет не одна, хотя бы на первые ярды, и в ее котомке будет чем подкрепиться. Мои слова, похоже, успокаивают Лавинию. Но меня саму они не успокаивают.

Дни идут, и мы удваиваем осторожность. Осень – еще пора полевых работ, зимой будет свободнее. Зато меньше света, что ограничит часы работы. И Джоан хочет бежать до первых заморозков. Как бы ни были мы осторожны, я боюсь, что наши проделки могут возбудить любопытство некоторых сестер – и прежде всего Гарриэт. Ей будто бы жаль Джоан, и под этим предлогом она навещает ее по несколько раз в день. Гарриэт ненавидела бы Джоан от всей души, не будь ненависть грехом. Но она все равно ее ненавидит, сама себе в этом не признаваясь, и является каждый день к ее одру, преодолевая отвращение, чтобы воочию видеть, как разлагается ее тело. Запах зловонной руты ей не мешает, по крайней мере пока. Когда Гарриэт не присутствует при агонии Джоан, она наблюдает за нами, как будто прознала о существовании сестринства в сестринстве. Однажды вечером, подойдя к своей постели, я увидела ее у двери общей спальни, она держалась за ручку, собираясь то ли войти, то ли выйти. Она смутилась:

– Мне показалось, что здесь пробежала крыса.

И удалилась мелкой рысцой. У нашего аббатства много недостатков, но ни одной крысы здесь нет. Тальбот ведет на них беспощадную охоту с тремя помощниками-котами. Оставшись одна у своей койки, я ищу, что могла там найти Гарриэт, хотя она наверняка не успела перерыть все. К счастью, парик надежно спрятан внутри тощей, набитой опилками подушки.

В тот же вечер за ужином, перед собранием монахинь, склонившихся над тарелками с бланманже, аббатиса решила сама почитать нам Писание вместо настоятельницы или выбранной для такого случая сестры. Это довольно необычно, особенно для нее, сторонницы однообразия. Аббатиса поднимается по ступенькам на маленькую кафедру в трапезной и открывает требник на странице Притчей, что тоже необычно. Как правило, аббатиса предпочитает зачитывать нам из Евангелия от Матфея эпизод о преображении Христа. Или же выбирает жизнеописание святого. На этот раз она читает несколько Притчей монотонным голосом, слишком скрипучим, но достаточно громким, чтобы слышали все, вплоть до следующего стиха:

– «Коварство – в сердце злоумышленников»[13].

К нашему удивлению, аббатиса перелистывает несколько страниц, не читая, до главы Псалтыря. Скрипучий голос продолжает:

– «Уста его полны проклятия, коварства и лжи; под языком его – мучение и пагуба»[14].

После этого аббатиса спускается с кафедры и возвращается на свое место. Оттуда, где я сижу, мне видно, как медленно бледнеют Роза и Миллисент. Я не вижу ни Элинор, ни Лавинии, и только затылок Мэри. Через несколько часов, глубокой ночью, мы встречаемся в каминной. Лавинии удалось унести с кухни только половину свечи, но на сей раз этого вполне достаточно, у нас не хватает духу затягивать собрание. Эта короткая свеча будет предлогом сократить наши беседы, не признаваясь в своих страхах. Мне кажется, что бледность не покинула лиц Розы и Миллисент, но возможно, я ошибаюсь, огонек свечи обманчив. Мы шепчемся несколько минут, этого мало, чтобы совсем успокоиться, но мы успеваем принять решение: покончить дело как можно скорее. Каждый проходящий день все больше обрекает затею Джоан на провал.

* * *

И вот уже ноябрь. Каждое утро теперь начинается в тумане, который рассеивается днем, но так медленно, что хоть плачь. А когда небо расчищается, день уже угасает. Скоро возможностей работать в огороде и фруктовом саду, тем более в полях, станет совсем мало. А потом наступят лютые холода и долгие месяцы полного заточения в стенах обители. Месяцы молитвы, чтений Писания, сушеных овощей и квашеной капусты. Мы больше не сможем собирать грибы с желтыми прожилками.

По этой причине и по многим другим Джоан составила план на ближайшие дни.

– Тринадцатого мне станет еще хуже, и одна из вас сообщит об этом аббатисе. Может быть, ты, Хелисенда?

– Я готова.

– В этот день аббатиса навестит меня и исповедует.

Джоан долго молчит, наверно, обдумывает содержание своей последней исповеди.

На этот раз мы собрались в ее келье, вокруг ее койки и без свечи. Если кто-то застанет нас здесь, мы всегда можем сказать, что пришли помочь нашей больной.

– Четырнадцатого ноября начнется агония. Никого не должно быть в этой келье, кроме вас. Надо придумать, как отвадить аббатису, настоятельницу и особенно эту чуму Гарриэт. Сочините какой-нибудь предлог. Скажите, например, что моя болезнь стала заразной.

Лавиния торопливо вставляет:

– Я готова пожертвовать собой.

– О какой жертве ты говоришь?

– Я говорю об этих грибах. Разреши мне тоже поесть их, совсем немножко. Скажут, что я слишком долго держала тебя за руку и вытирала тебе лоб. Никто больше не решится к тебе подойти.

Это предложение, кажется, забавляет Джоан. Она улыбается. Не будь она так слаба, ее глаза бы засверкали.

– Твоя идея превосходна. Вот увидишь, эти окаянные грибы, в сущности, не так уж плохи. Вот только вкус во рту остается гадкий, ты будешь помнить их много дней. Я надеюсь избавиться от него, прежде чем поцелую герцога Йоркширского.

– Ты хочешь поцеловать герцога?

– Это пока только задумка. Его или другого герцога, Йоркширского или Ланкаширского, там будет видно. Пока вернемся к утру четырнадцатого ноября. У меня начинается агония. Я умираю, ладно. Дело сделано. Оставайтесь в моей келье, вас всех хватит, чтобы отвлечь внимание сестер, тем более что все они будут в панике. Аббатиса тоже ничего не заметит, ей и в голову не придет вас считать. Настоятельнице тоже. А вот Гарриэт, я уже сказала, надо будет удалить.

– Но как?

– Это еще придется обдумать. В последние дни перед моей смертью вы принесете все части куклы в мою келью. Спрячете их под моей койкой. Если этого будет недостаточно, принесете побольше полотенец и тряпок, как будто для того, чтобы подтирать за мной рвоту.

Мэри осеняет себя крестом, Роза тоже.

– То, что не поместится под койкой, вы спрячете в тряпках. Потом мы соберем куклу, уложим ее на мое место. Наверно, придется кое-что подогнать. Потом вы сообщите аббатисе. Аббатиса явится сюда, и наверняка Уинифрид тоже.

– Они захотят убедиться, что ты мертва.

– Да, они должны это сделать, мы об этом уже говорили. Придется рассчитывать на удачу или на помощь Всевышнего.

– А Господь захочет тебе помочь?

– Я полагаюсь на него.

– В таком кощунственном деле?

Джоан задумывается. Она смотрит в потолок так пристально, что мы задираем головы: уж не появился ли там лик Господа.

– Что ж, там будет видно. Может быть, и Бог не захочет выпустить меня. Но я постараюсь, чтобы все шансы были на моей стороне. Надо будет действовать быстро, это наш единственный козырь. Вы должны убедить аббатису поторопиться, чтобы избежать заражения или чтобы мое ослабленное тело не разложилось и не вытекли…

– Нет, пожалуйста, Джоан, опустим эти подробности.

Мэри снова крестится. Роза прижимает руку ко рту. Признаюсь, я тоже.

– Мои останки отнесут, заколотят в гроб и этот гроб опустят в землю. Теперь вот что самое важное: между тем моментом, когда мое тело будет выставлено напоказ перед всей обителью, и тем, когда его предадут земле, я покину аббатство.

– Каким путем?

– Через ворота.

– Но как ты выйдешь?

– На лошади.

– На какой лошади?

– На лошади плотника, который заколотит мой гроб.

– Плотника? Не понимаю.

Я вижу, как Джоан улыбается, той же улыбкой, что давеча.

– Будет не один гроб, их будет два. Ошибка плотника. Пока будут хоронить гроб с куклой, я уеду далеко отсюда, лежа в другом, моем гробу. Но я буду вполне жива. Это я вам обещаю.

* * *

Может показаться глупостью звать плотника, чтобы сколотить гроб, в Йоркшире найдется много других мастеров по этому делу. В ходе одного из последних разговоров с аббатисой Джоан убедила ее неотразимым доводом: плотник обойдется обители куда дешевле. Аббатиса не удивилась, что Джоан готовится к собственным похоронам так спокойно и смиренно. Спокойствию и смирению в отношении смерти учит наша Церковь. Джоан исполнила эту роль в совершенстве.

Плотник через несколько месяцев после первого посещения снова постучал в нашу дверь. На этот раз надо было починить большую кафедру в церкви, на которой стало опасно. Джоан заметила трещину, настоятельница чуть не сломала шею, пришлось распорядиться о починке. Потом треснуло перекрытие, потом балка в хлеву. Джоан все подмечает, она всегда первой сообщала о повреждениях. Я иногда подозреваю, что она сама приложила к ним руку, с единственной целью впустить постороннего в аббатство. Но это уж слишком даже для Джоан. Если я ошибаюсь, Бог простит мне злословие.

Все происходит всегда одинаково: аббатиса вызывает плотника, тот является почти сразу, послушный и исполнительный. Он делает свое дело, а Джоан пользуется этим, чтобы поговорить. Она просит Сёрла описать ей мир по ту сторону стен, как будто он вернулся из долгого путешествия на Восток. И Сёрл своим густым басом рассказывает ей о скромных чудесах, наполовину реальных, наполовину вымышленных. Джоан жадно слушает, обещая себе, что никогда их не забудет. Со временем визиты Сёрла стали рутиной. А ведь для аббатисы рутина – противоядие злу. Плотник столько раз переступал наш порог, что стал неотъемлемой частью обители. Редкая честь для мужчины, особенно если он не родственник монахини или послушницы. Правда, Сёрл ничуть не похож на йоркширского аристократа. Имя у него валлийское, манеры и выговор тоже, но со своей внушительной статью он выглядит потомком датчан. Он мог бы быть правнуком одного из воинов короля Свена Вилобородого[15].

Попросить этого славного человека сколотить гроб – что в этом необычного? Доски, возможно, будут толще, гроб тяжелее, но какая разница? И аббатиса в который раз посылает за плотником туда, где он живет, в Брокфилд. А плотник в который раз готов помочь и через несколько дней входит в ворота, им же починенные.

Он, должно быть, знает об агонии Джоан, я вижу на его лице признаки легкой грусти. Но при этом в его чертах сквозит жизнерадостность, уж не знаю, каким чудом. Можно подумать, что этому великану неведома печаль. Аббатиса приглашает его навестить больную. Джоан слабеющим голосом просит оставить ее с ним наедине. Аббатиса и настоятельница так огорчены состоянием умирающей, что не в силах отказать. Я знаю, что Джоан воспользуется этой беседой без свидетелей, чтобы посвятить своего друга Сёрла в наши секреты. Она рассказывает ему о притворной болезни, о грибах с желтыми прожилками, о кукле из ивовых прутьев и фальшивых похоронах. Я представляю, как этот мужчина с повадками датского воина слушает ее, испытывая смешанные чувства недоверия, тревоги и восхищения. Ни разу он не спросил Джоан о причинах ее бегства. Он задает лишь вопросы плотника, ему надо знать только количество гробов и размер досок. Для человека его ремесла не важно, кто живет в доме, главное – чтобы дом стоял. Побег – это тоже постройка.

Сёрл слушает Джоан очень внимательно. Ей понадобятся два гроба из крепких досок, крытая повозка, пара лошадей. Он согласно кивает, потом, ничего больше не говоря, уходит к себе в Брокфилд. Успокоенная, Джоан засыпает и видит во сне чудеса, придуманные плотником ей на радость.