Колокола звонят к заутрене. Как и каждую ночь, сестры с трудом открывают глаза. Они поднимаются с теплых постелей в холод общей спальни, потом в ледяной сквозняк коридора, чтобы наконец укрыться в нефе церкви. Там мы пытаемся согреться пением. Настоятельнице позволена грелка, которую она держит в стиснутых ладонях, как священное яйцо. Нескольким монашкам, самым слабеньким, тоже позволена дополнительная привилегия – теплый плед. Остальные жмутся поближе к свечам, надеясь согреться от язычков пламени.

Аббатиса же стоит прямо, на почтительном расстоянии. Она показывает нам, что может обойтись без грелки. Хочет доказать, что она в любых обстоятельствах – опорный столп, на котором держится все аббатство. Но так трудно не дать слабину, достигнув преклонного возраста. И почти невозможно удержаться на ногах, когда сидишь, сам не ведая о том, на диете из белых грибов с желтыми прожилками.

Между двумя молитвами сестры тихо переговариваются. Но неф усиливает звуки. Услышишь, как мышь пробежит. И мы со временем учимся искусству шепота.

Роза, Элинор, Миллисент, Лавиния, Мэри и я собрались в последнем ряду, далеко от свечей, там, где нас защищают сумрак и холод.

– Аббатиса все еще надеется вернуть Джоан Лидскую.

– Мало ли чего хочет старуха, как она сможет этого добиться?

– Аббатство богато. Если есть деньги, можно заплатить кому угодно за какую угодно работу.

– Но где сейчас Джоан?

– Она прячется.

– Нет, она разгуливает на свободе.

– Она покинула страну.

– А может быть, наоборот, она где-то рядом.

– А аббатиса тем временем исходит злобой.

– И ест каждый день свою порцию гадких грибов.

– Я их высушила, истолкла в порошок.

– Я подсыпала его ей в похлебку.

– Я никому не желаю смерти, но небольшая слабость пойдет ей на пользу.

– Небольшая слабость избавит аббатису от греха гордыни.

– Тс-с, не так громко, настоятельница на нас смотрит.

Сестры умолкают, продолжается молитва. Настоятельница прижимает к груди уже чуть теплую грелку. Аббатиса стоит прямо. Потом вдруг бледнеет и, пошатнувшись, падает у всех на глазах. Через несколько минут, по окончании молитвы, четыре служанки относят ее без чувств в тошнотворный лазарет Уинифрид.

* * *

Джоан идет, прикрыв ладонью язычок пламени. Глупо выходить на темные улицы города без факела вместо этой свечи, годной разве что для освещения комнаты. В этот час того и гляди нарвешься на неприятности. Джоан снова успокаивает себя мыслью, что меч ее защитит. Если бы она могла, то всегда носила бы одолженную Малколмом одежду, только ради удовольствия чувствовать себя такой неуязвимой. И даже если она вновь выберет удобство женской одежды, то потребует права носить меч. Права, которое должно бы распространяться на всех лондонских дам. А потом и на всех горожанок. Будь Джоан королевой Англии, она издала бы такой указ прямо в день коронации.

Но Джоан всего лишь Джоан Лидская, а Лидсам, хоть они и знать, далеко до тех семейств, у которых король в кузенах.

Джоан спрашивает себя, благоразумно ли пойти назад, домой. А вдруг Данс, хитрый констебль, вернулся туда, чтобы расставить ей западню во второй раз? Сколько еще она сможет кружить по городу, пока не уснет на ходу? Или пока ее не задержат городские стражи и не обвинят в проституции?

Рука Джоан ложится на гарду меча. Нет, пока я одета мужчиной, мне нечего бояться задержания. Вряд ли меня примут за уличную девку. Моя тайна тоже со мной, она – моя защита.

Позади слышен шорох, что-то похожее на звук шагов. Джоан замирает, затаив дыхание. Мерный звук все ближе, потом как будто удаляется. Нет, думает она, это просто вывеска болтается на ветру.

Она идет дальше. Пламя свечи дрожит. Ее хватит ненадолго. Джоан узнает переулки, уже ставшие знакомыми. Только что она пересекла Корнхилл и теперь, должно быть, приближается к Уолбруку. Где же ей найти приют этой ночью? Как несправедливо – сколько раз Джоан заходила в эти богатые дома, предлагая настои зверобоя, но ни в одном из них наверняка не готовы ее принять.

Даже в доме Невиллов вряд ли. Малколм, должно быть, крепко спит, как он всегда спит после любви. Что, если он с другой женщиной? Рука Джоан сжимает гарду меча. Что он сказал, когда они расставались? Встреча с важными господами. А вдруг в устах Малколма Невилла «важные господа» означает «жрицы любви»? Если уж для аббатисы «грудь» означает душу, а «губы» – веру…

Джоан видит лицо аббатисы, оно парит во тьме, двигаясь ей навстречу. Да, это она, аббатиса, ее рот, всегда говорящий «нет». Джоан отмахивается от видения, рискуя погасить огонек свечи. Призрак аббатисы исчезает.

Как-то она поживает? – спрашивает себя Джоан. А как поживает аббатство? Как поживают мои сестры-бенедиктинки? Боязливая Миллисент, восторженная и молчаливая Элинор, Роза, у которой слезы всегда близко, Лавиния, сложенная как хрупкий мужчина, Мэри и Хелисенда? Они все еще под гнетом устава аббатства, под надзором аббатисы и настоятельницы. Они свято соблюдают законы Бенедикта Нурсийского, написанные восемьсот лет назад.

А я, думает Джоан, я, свободно разгуливая вне стен аббатства, какие законы соблюдаю? Кем написанные, как давно? Какие молитвы я должна читать, какие порки терпеть? Перед каким Богом обязана я преклонять колени? Какому Иисусу меня силой отдадут в невесты, когда я снова надену женское платье?

А все те, кто был рядом, кого я знала или просто встречала? Фергюс, Поставница, Джон, Эдвин и Малколм, и даже этот констебль, с виду сама усталость. Они тоже должны преклонять колени, молиться своему Богу и убеждать себя, будто во что-то верят. Они тоже поднимаются ночью с постели, чтобы идти на службу и петь во все горло. И если им скажут, что после земной жизни их ждет жизнь лучшая, они поверят и этому.

На перекрестке встречный ветер едва не гасит свечу. Джоан застывает. Смотрит, как язычок пламени трепещет, уменьшается, но вспыхивает вновь. Джоан идет дальше. Не монастырь ли августинцев эта тень впереди?

Джоан вспоминает диспут богословов. Всех этих ученых мужей, все эти тонзуры. Эти лица, детские и старческие, наивные и мрачные. Джоан вспоминает вопрос, который задал ей одноглазый монах.

– Свободен ли человек или все его деяния заранее предрешены?

Что же она ответила?

– Собирать возможности – вот что значит быть свободным.

Правда ли это? – вертится в голове вопрос. Верно ли это сейчас, когда я блуждаю вдали от дома, бесприютная, с угасающей свечой в руке? Я бежала из аббатства, чтобы собирать возможности, да. Собрала ли я их? Кое-какие собрала. Но много плодов еще осталось на деревьях. Хватит ли у меня сил собрать их все?

И вправду ли я освободилась от аббатства? Или таскаю его на себе, как тяжелый плащ? Осталась ли я поневоле смиренной и покорной бенедиктинкой?

Может быть, да, а может быть, и нет… Я бываю уверена, что не осталась покорной бенедиктинкой, только в объятиях Малколма или Эдвина. Когда их руки обнимают меня, когда мои ноги обвивают их, они так же обнажены, как я. Тогда и только тогда Бог, который видит все, закрывает глаза.

«Я встала, чтобы отпереть возлюбленному моему, и мирра капала с рук моих».

* * *

Огонек свечи вздрагивает в последний раз и гаснет. Джоан озирается. Она не сознавала, что ноги сами привели ее в сторону Олдгейта, к Варвик Инн, особняку Невиллов. Как будто она надеялась на чудо. Вдруг мелькнет огонек свечи в щели ставней. Комната с камином, а в комнате кровать, в которую можно лечь…

Джоан задумывается, хватит ли у нее духу постучать в дверь. Кто-нибудь из слуг рано или поздно ей откроет. В крайнем случае она сможет провести остаток ночи в кухне.

Она подходит ближе, но медлит. У стены дома она видит группу мужчин. Их много. Слышен тихий гомон мужских голосов. Слышен звон мечей. Джоан прислушивается. Тут есть и лошади.

Джоан пятится назад, как вдруг чей-то голос окликает ее.

– Кто здесь?

Решительно, странная ночь, думает Джоан. Ночь под знаком опаски. Уже второй раз за час меня спрашивают: «Кто здесь?»

– Подойдите. Меч в ножны. Ваше имя и титул.

Обратившийся к ней мужчина, по всей видимости, страж, а может быть, рыцарь. Другие мужчины, такой же внушительной стати, выстроились в ряд, словно защищая крепость. Джоан ничего не остается, как осторожно подойти.

– Меня зовут Эдвин. Я не враг.

Джоан не знает, верные ли подобрала слова. Не глупо ли было говорить, что она не враг? Конечно, не враг – но кому?

– Эдвин? – переспрашивает голос неприветливо.

Одного имени явно недостаточно. Джоан добавляет с запинкой:

– Эдвин Лидский.

Лошади шумно дышат, им безразличны людские ссоры. Потом звучит голос, другой, мягкий, почти певучий.

– Пусть подойдет Эдвин Лидский.

Кто-то рявкает:

– Пропустить!

Строй солдат расступается, и становится видно трех мужчин. В свете факелов Джоан узнает Малколма. Но кто этот молодой человек рядом с ним? А третий, которого, похоже, все хотят защитить?

Малколм снимает перчатку, пожимает руку Джоан. Потом с величайшей серьезностью представляет ее:

– Ваше Величество, познакомьтесь, это мой друг Эдвин Лидский. Эдвин, познакомься, Его Величество Эдуард.

Оторопев, Джоан пытается присесть в реверансе. Малколм вовремя успевает подхватить ее.

– Не время падать в обморок перед королем, Эдвин. Все та же окаянная рана в бедре? Позволь также представить тебе Хью ле Диспенсера.

Хью делает шаг вперед. Его лицо, освещенное сбоку, будто разрезано надвое, светлый профиль, темный профиль, как луна в некоторых своих фазах. Джоан всматривается в лицо пресловутого Хью, фаворита короля. На ее взгляд он не красивее Малколма, но более хрупкий на вид, как если бы только что подрался и еще не собрался с силами. Это придает ему обольстительности.

Король спрашивает:

– Что вы делаете на улице в столь поздний час?

– Я ищу сна, Ваше Величество.

– Вам не повезло, искали сна, а нашли короля.

– Наоборот, мне очень повезло.

Губы короля вздрагивают в улыбке. Он, должно быть, привык к таким речам, думает Джоан. Для него это каждодневная рутина. Быть может, он предпочитает прямоту друга вежливости придворных? А Малколм – говорит ли он с ним как друг или как придворный?

– Я понимаю вас, Эдвин Лидский, – продолжает король, – мне тоже знакомы бессонные ночи.

– И в эти ночи вы прогуливаетесь по улицам Лондона?

– Нет, я думаю о моих врагах.

– Это помогает вам уснуть?

– Наоборот, помогает бодрствовать. Я всегда начеку.

Малколм слушает их разговор с легкой тревогой. Что, если король заметит маскарад? Что, если Джоан не сможет удержаться, как на собрании богословов, и заведет свои чудные речи, ведь с нее станется?

– У вас есть враги, Эдвин?

– Есть немного.

– Вы знаете их по именам? Знаете их в лицо?

– Думаю, да.

– Вы разговариваете с ними ночами?

– Бывает.

Король бросает зычным голосом, обернувшись к своим людям:

– По коням. Приготовиться. Уезжаем.

Он добавляет тише:

– Иногда, сэр, я воюю с моими врагами. Но иногда мне приходится скакать верхом среди ночи, чтобы избежать встречи с ними. Это не делает чести королю Англии.

– В бегстве нет ничего позорного, – говорит Джоан.

Она тут же жалеет о вырвавшемся слове.

– Мне нравится ваша прямота, Эдвин.

– Простите мне ее.

– Напротив, я ей аплодирую. Вы, должно быть, удивились, увидев короля на улице, инкогнито, с небольшой свитой, в сопровождении кучки друзей… Видите ли, знать страны объединилась, чтобы навредить мне. Вся семья Ланкастеров, Роджер Мортимер и еще Эдмонд Вудсток, граф Кентский. Злодеи хотят моей смерти. Слабые вступают с ними в союз. Трусы меня покинули. Предатели меня обманули… Даже моя супруга Изабелла Французская в заговоре против меня.

Какая же это странная ночь, думается Джоан, – сейчас она увидит плачущего короля.

– Вот почему я должен покинуть город этой ночью… Но прежде один вопрос. Если бегству недостает доблести, как быть, чтобы уйти от своих врагов?

Джоан понимает, что этот вопрос адресован ей одной. Понимает, что король хочет ее испытать и ждет верного ответа. Джоан смотрит на Малколма, как будто он может прийти ей на помощь. Малколм в ответ бессильно разводит руками.

– Ну? Я вас слушаю.

Вконец растерявшись, Джоан говорит:

– Почему бы вам не переодеться? Переодеться женщиной, например.

Малколм воздевает очи горе. Вот такой выходки он и боялся. Что сделает Эдуард II, король Англии, в ответ на эту шутку? Пронзит своим мечом грудь наглеца? Или просто даст ему пощечину?

– Переодеться? Идея сумасбродная. Но вы проницательны. Никому из моих врагов и в голову не придет представить меня в женском платье. Вы когда-нибудь носили женское платье, Эдвин?

Джоан лепечет в ответ:

– Кажется, нет.

– Вы не уверены? Это тоже, пожалуй, сумасбродно. Вы человек прямой, проницательный и сумасбродный, друг мой. Это очень редкие качества, особенно все вместе.

Он подходит ближе к Джоан.

– У вас честное лицо, в нем нет настороженности. Оно напоминает мне лицо одного друга, которого я очень любил, но его отняли у меня. Мне нравится в мужчинах такая красота – она будто не вполне мужская.

– Спасибо, Ваше Величество, – отвечает Джоан совсем тихо.

А потом шепчет, почти припав к его уху:

– Если женское платье не поможет, выдайте себя за мертвого, Ваше Величество. Сделайте копию по образу и подобию вашему. Ваши враги ошибутся целью.

Эдуард пристально всматривается в Джоан. Он спрашивает себя, гений перед ним или безумец. Из тени, где стоит Хью ле Диспенсер, доносится его громкий голос:

– Нет времени. Надо ехать.

– Это верно. Вперед!

Офицер выкрикивает команды. В несколько секунд король исчезает вдали в компании всех, кто еще предан ему. Остался один Малколм с факелом в руке.