Дождь был мелкий, но назойливый и неутомимый. Он в конце концов взял верх над бывшим констеблем Дансом. Пренебрегать своим долгом не в его характере, но в его годы следует и поберечь себя. Торчать лишний час перед фасадом дома было все равно безнадежным делом. Чутье не могло обмануть Данса: Джоан больше не выйдет. Или, во всяком случае, не скоро.

Данс, ворча, взвесил все за и против, отряхнул мокрый плащ и покинул свой наблюдательный пост. Марта была сама не своя от досады. Ей так хотелось собственными глазами увидеть, как Джоан схватит само Правосудие. Прощаясь с констеблем, она дала ему в руки последнюю ниточку:

– Я не признаю себя побежденной, констебль. И ты тоже не должен признавать себя побежденным. Я покажу тебе, где живет Джоан. Как знать, может быть, тебе больше повезет поймать эту рыбку там, где она мечет икру.

И она удалилась, не обращая внимания на дождь.

Часом позже Данс укрылся в самом темном углу трактира в двух шагах от Бред-стрит. Трактир называется «Падающий медведь». Вывеска с нарисованным медведем тяжело раскачивается над головами и днем, и ночью. «Падающий медведь» служит штаб-квартирой самым процветающим галантерейщикам города. Они собираются там и ведут разговоры о сукне, о деньгах и о Боге.

Зал окутан дымом из кухни, который смешивается с дымом от светильников. Дым ест глаза, но Дансу, по крайней мере, кажется, что он сушит его одежду. Теперь ему не грозит смерть от сырости и холода.

Проходит минута, чуть больше, и рядом с ним появляются двое мужчин.

– Ты, что ли, констебль?

Данс кивает. Двое садятся. Данс различает только два одинаковых силуэта. Он думает, что лучше бы как следует разглядеть их черты. Чтобы составить представление о человеке, надо увидеть его глаза и выражение лица. Но время поджимает, придется обойтись. Данс знает, что имеет дело с крутыми молодчиками, и утешается тем, что не видит их при свете дня.

– Марта сказала нам, что тебе нужны люди.

– Да, мне нужна парочка сильных и надежных парней.

– Ты их нашел, констебль.

Двое одинаковым жестом бьют себя в грудь. Данс думает, что они, должно быть, братья или даже близнецы. Это ему не нравится. Нет ли в близнецах чего-то сатанинского?

– Как мне вас называть?

– Я Донан, а он Кайл.

Теперь Данс слышит акцент. Эти двое из Шотландии.

– Вы братья?

– Даже не кузены, констебль. А ты?

– Я?

– Как нам тебя называть?

Данс задумывается.

– Можно просто констебль. Мне нужны надежные люди.

– Ты это уже говорил, констебль. Я ручаюсь за Кайла. А Кайл ручается за меня.

Кайл, до сих пор молчавший, что-то невнятно бурчит. Данс говорит:

– Я предпочел бы, чтобы кто-то другой поручился за вас обоих. Но у меня нет выбора, я вам верю, а там как Бог даст.

– Ты не пожалеешь. Мы к твоим услугам.

– Подождите пока, я еще не сказал вам, о чем речь. Работа трудная. Справитесь ли вы?

Кайл снова бурчит, но на этот раз за бурчанием следуют слова:

– Посмотри на мои руки, констебль, и скажи мне, с чем они не смогут справиться.

Кайл протягивает две огромные ручищи. Только один раз в своей жизни бывший констебль Данс видел такие широкие и такие сильные пальцы. Это были руки убийцы из Уэйкфилда, кончившего на виселице. Он был так силен, что смерть три дня не могла его одолеть.

* * *

Другое собрание проходит в маленьком зале монастыря августинцев, близ Мургейта – там, где Данс провел свою первую ночь в Лондоне, не сомкнув глаз. Здесь собрались не галантерейщики, это ассамблея богословов. Пришли монахи из монастыря, слуги святого Августина, но явились и братья-доминиканцы из самого Блэкфрайерса, чтобы поделиться своими знаниями. Или своими тревогами. Есть тут и францисканцы, два-три студента богословия и заезжие гости, привлеченные славой этих встреч. Здесь нередко услышишь знаменитостей из Парижа, Болоньи и даже Рима. Один из старейших участников ассамблеи, францисканец, «серый брат»[55], утверждает, что знал Фому Аквинского, когда был молодым. Он даже уверяет, что видел, как тот писал свой труд. Никто не верит этим вракам, но все его терпят.

Со временем ассамблея стала принимать писцов извне. Потом людей, не приносивших никаких обетов, в частности молодежь из знати. Они приходят сюда ради удовольствия послушать, как богословы обсуждают самые абстрактные вопросы. А так как молодые аристократы щедры, монахи предоставляют им все удобства.

Малколм сидит в углу, заняв свое обычное место на роскошном стуле, предоставленном в его распоряжение. Ему доставляет особенное удовольствие слушать, как эти люди произносят замысловатые слова, будто пускают мыльные пузыри, а потом играют этими пузырями, стараясь перебрасываться ими так, чтобы те не лопнули. Джоан пристроилась рядом, прячась под своим широким плащом. К ней подходит монах из монастыря. Он, видно, всегда хмурит брови, глубокая складка залегла у него меж глаз. Джоан думает, что монета в пенни уместилась бы в эту щель. Она едва удерживается от смеха, гоня из головы вид монетки, торчащей прямо из лба. Не стоит сердить монаха, особенно сейчас, когда он приближается к ней и предлагает, очень учтиво, снять верхнюю одежду.

– Будьте как дома, сэр.

Джоан отказывается, шляпу она тоже не снимает. Знатность позволяет ей эту привилегию. Малколм в двух словах представляет ее.

– Это мой кузен. Его зовут…

– Зовите меня Эдвин, – говорит Джоан хрипло.

– Дело в том, что мой кузен… Эдвин… с малых лет интересуется вопросами богословия.

Монах только кивает в ответ, очень вежливо, почти подобострастно. И удаляется. Джоан, наклонившись к Малколму, шепчет ему на ухо:

– Я попала благодаря тебе в компанию богословов. Но чего бы мне хотелось еще больше, так это приблизиться к королю. Когда ты пригласишь меня на встречу с ним? Или ты стыдишься меня?

Приносят свечи. Джоан вспоминает ночи, проведенные в аббатстве, давным-давно, в обществе сестер. Тогда говорила Джоан, а молодые женщины слушали. Теперь, в маленьком зале августинцев, все наоборот. Джоан молчит, ее почти не видно под плащом. Она слушает, как полдюжины мужчин, иные глубокие старики, иные еще безусые, говорят о душе и о вечности. Устав предписывает гостям хранить молчание, и это удается Джоан до тех пор, пока она не слышит, как совсем молодой человек, наверно бенедиктинец, говорит:

– Любое доказательство существования Бога – благо. Человек, дающий нам такое доказательство, – благодетель.

Джоан прерывает его как можно учтивее:

– Когда смертный доказывает существование Бога, он это делает средствами смертного. Его доказательство не укрепляет Бога, а принижает его.

Над ассамблеей поднимается гул голосов. Все богословы высказываются одновременно, их слова звучат вперемешку. Ни дать ни взять, ссора матросов в трактире. Молодой человек после минутной оторопи спрашивает:

– Что вы хотите сказать, сэр?

Джоан продолжает, стараясь, чтобы ее голос звучал уверенно и на низких нотах:

– Надо доказывать существование Бога божественными способами. А это может только Бог. Бог доказывает существование Бога. Он сделал это, сказав: «Я есмь Сущий»[56].

– Вы намекаете на…

Джоан перебивает его:

– Мы можем утверждать сущность Бога. Наше утверждение будет всегда далеко позади истины Бога. Так мы скорее придем к отрицанию Его существования.

Возгласы становятся громче. Некоторые монахи закатывают глаза к потолку. Другие съежились, словно хотят исчезнуть, боясь, что придется высказать свое мнение.

– Не заблуждайтесь насчет сути моих слов. Лучше послушайте меня. Отрицая Бога, мы на время создаем пустоту перед собой, вокруг себя. В эту пустоту и бросается человек, устремляясь на встречу с божественным.

Старый францисканец, тот, что знал Фому Аквинского, подает свой дребезжащий голос:

– Ваши слова лишены смысла. Flatus vocis… Vade contra virum stultum et nescito labia prudentiae[57]. «Отойди от человека глупого, у которого ты не замечаешь разумных уст!»[58]

Другой францисканец, дородный и зрелый, один глаз его распахнут, а другой закрыт навсегда, спрашивает Джоан:

– Коль скоро вы такой ученый, мне любопытно вас послушать. Свободен ли человек или все его деяния заранее предрешены?

– Для Ансельма Кентерберийского истинная свобода в том, чтобы действовать во благо. Для Бернарда Клервоского человек свободен действовать как во благо, так и во зло. По мнению Фомы Аквинского…

– Я лично знал Фому Аквинского, – звучит дребезжащий голос.

– По мнению Фомы Аквинского, – продолжает Джоан, – человек хочет лишь одного: высшего счастья. В течение жизни ему доступно только неполное счастье. Его желание не утолено. Быть свободным значит, стало быть, стремиться…

У дородного францисканца отвисает челюсть. Веки единственного открытого глаза часто моргают. Несколько монахов с любопытством смотрят на Джоан, как на диковинное животное. Гул голосов перешел в шепот. Малколм же просто упивается зрелищем. Джоан делает шаг вперед. Она продолжает, глядя поочередно на всех присутствующих мужчин.

– Для итальянского поэта Данте свобода – величайший дар, которым мы наделены. Благодаря ей мы счастливы в этом бренном мире как люди. И будем счастливы на небесах как боги.

Из другого конца зала высказывается невидимый францисканец высоким ломким голосом.

– Ансельм, Бернард, Фома, теперь еще этот итальянец… Но для вас, сэр, для вас что такое свобода под оком Бога?

Джоан долго молчит. Она уже жалеет, думает Малколм, что так разговорилась, позабыв об осторожности. Но Джоан просто ищет слова.

– Свобода мужчин… и женщин… питается изо дня в день большим количеством возможностей, дарованных нам Господом. Бог – властитель возможностей. Все они в его распоряжении. Мы пришли в этот мир, чтобы овладеть ими…

Снова пауза. Потом она добавляет:

– Собирать возможности – вот что значит быть свободным.

В эту минуту Джоан хочется, чтобы погасли все свечи. Чтобы потонули в ночи все эти головы с тонзурами. Чтобы слились все эти лица в непроглядной тьме. Вместо этого она в последний раз слышит все тот же дребезжащий голос:

– «Не отвечай глупому по глупости его, чтобы и тебе не сделаться подобным ему»[59].

Свечи не гаснут, но их пламя уже дрожит. Час поздний. Скоро богословы украдкой покинут монастырь и разойдутся по улицам Лондона. Прощаясь, Джоан встречает взгляд одного монаха: того самого, с учтивыми манерами и складкой между глаз. Он долго смотрит на Джоан. Лицо его остается каменным. Потом он поворачивается и скрывается в коридоре.

* * *

Стемнело. Дождь перестал, все мелкой рысцой возвращаются туда, откуда пришли. Доминиканцы направляются в Блэкфрайерс, францисканцы – в Грейфрайерс. Остальные расходятся по своим приходам, или монастырям, или скромным студенческим комнатушкам. Джоан привыкает к мужской одежде и старается подражать походке мужчин, когда они идут по улице. Она шагает широко, как Малколм с его решительным шагом, в котором видна такая мужественная жизнерадостность. Кафтан и перевязь кажутся ей не менее удобными, чем женская одежда. Вот только меч на боку стесняет движения. Поэтому наметанный глаз мог бы узнать в Джоан женщину, а не юного аристократа, привыкшего носить оружие. Но у меча есть и свои преимущества. Джоан идет одна в ночи и радуется, сжимая металл гарды, холодный, острый, успокоительный. Она чувствует себя непобедимой.

– Идите сюда, солдаты, идите сюда, убийцы. И вы, демоны, дьяволы, идите ко мне. У меня есть чем вам ответить.

Она выхватывает меч из ножен, не так быстро, как ей хотелось бы. Резким движением втыкает острие в дубовую балку.

Несколько минут назад Джоан отклонила приглашение Малколма.

– Пойду домой, я так устала.

– Удивительно, ты же неутомимое создание.

– От всех этих богословов с их вопросами, с их упреками я совсем обессилела.

– Идем, наберешься сил у меня. Сатирион, имбирь, тестикулы лисицы…

– Это средства для мужчины, друг мой. Женщине нужно другое.

– Если тебе нужно другое, я смогу все тебе дать, Джоан… Ты была восхитительна перед всеми этими тонзурами. Когда ты говорила о существовании Бога, мне сразу пришли в голову мысли и самые гадкие, и самые сладкие. Мне хочется насладиться твоими губами и при этом – твоими знаниями.

Джоан уже держала руку на гарде своего меча, холодной, острой, успокаивающей.

– В другой раз, друг мой, в другую ночь. Я расскажу тебе о вечности по святому Августину. Я буду говорить, а потом, когда придет время, замолчу.

Малколм склонился к ней.

– Мне не терпится услышать этот урок богословия. Не хочешь ли ты хотя бы переодеться в свою одежду?

– Я предпочту остаться в твоей на этот вечер. Считай это очередной прихотью.

– Не Бог властитель возможностей, а ты. Вернее, вы, мой милый Эдвин. Ты умница, увидимся завтра. Тем более что этой ночью у меня встреча… Не с женщиной, нет, с господами. Важными господами. Доброй ночи, милый Эдвин.

Малколм поклонился Джоан, как поклонился бы мужчине ее положения. Резко развернулся и удалился быстрым шагом, стуча каблуками по еще мокрому камню. Этой походке Джоан и подражает теперь. Ей кажется, что она передразнивает своего любовника в насмешку над ним. Эта мысль ее забавляет. И заставляет забыть о холодной гарде меча.

* * *

Еще несколько минут безмолвной ходьбы по все сужающимся переулкам, и Джоан видит знакомый фасад. Перед ней тесный домик с очень старыми балками. Джоан думает о своем возлюбленном студенте. Как бы ей хотелось застать Эдвина нынче вечером дома. Тут им и слов бы не понадобилось – они бы просто взбежали по стремянке в ту верхнюю комнатку с низким потолком. Но Эдвин в Париже, ломает глаза над учеными трудами. Джоан грех жаловаться, она сама настояла на его отъезде во Францию. Придется ей сегодня вечером, как теперь и во все вечера, вернуться в пустой дом.

Но на сей раз дом не пуст. Джоан видит, что дверь приоткрыта. Она ни в чем не уверена, ночь темная, а Джоан не сочла нужным взять с собой смоляной факел. Дверь скрипнула, открываясь, тихонько, едва слышно. Джоан осторожно входит. Дорогу она найдет и в темноте: войдя, надо спуститься на одну ступеньку. Она наткнется на стол. И по левую руку, на ларе, найдет свечу и кремень.

Но она не одна, она знает, в комнате кто-то есть. Джоан слышит дыхание. Слишком медленное для собаки, слишком медленное даже для молодого человека. Джоан сжимает гарду своего меча.

Скрип половицы, шорох шагов, Джоан спрашивает себя, надо ли выхватить меч и сумеет ли она им воспользоваться. Кто-то в темноте трет два кремня друг о друга. Искра, язычок пламени, и появляется лицо в свете свечи.

Данс подходит к Джоан, та отступает на шаг. Он поднимает свечу, чтобы разглядеть ее в этом желтом свете. Спрашивает:

– Кто здесь?

Джоан выхватывает меч из ножен, не очень ловко, но ей удается удержать тяжелое лезвие, не дрогнув.

– Странный вопрос, сэр. Это я должен спросить, кто здесь?

– Кто вы, что вы здесь делаете?

– Я вправе задать вам тот же вопрос.

Данс не сводит глаз с меча. Джоан мало-помалу рассматривает фигуру констебля. Она видит, что он безоружен, по крайней мере, не держит в руках ни меча, ни кинжала. Данс, в свою очередь, отступает на несколько шагов. Он зажигает вторую свечу от первой и возвращается на скамью, где сидел.

– Я здесь, – говорит он, – ради одной особы. Молодой женщины. Я не ожидал, что войдет мужчина.

– Но по какому праву вы вторглись в чужой дом?

– У меня тот же вопрос к вам, сэр. Вы тоже вошли в этот дом, и он не ваш.

Джоан не отвечает. Этот человек прав, как объяснить ему свое присутствие здесь? Джоан замечает, что Данс говорит медленно, так же медленно, как дышит. Данс произносит своим усталым голосом:

– Входите, сэр, присаживайтесь. Два незнакомца в темноте рискуют убить друг друга. Единственная возможность избежать резни – познакомиться.

Данс зажигает третью свечу от пламени второй. Этот странный тип сожжет все мои свечи за одну ночь, думает Джоан.

– Меня зовут Данс. Я констебль. Скажем, бывший констебль.

Джоан садится на скамью по другую сторону стола. Она не снимает ни шляпы, ни плаща.

– Меня зовут Эдвин. Я студент-медик. Скажем, бывший студент. Но я не отчаиваюсь и хочу вернуться к учебе. Как только накоплю достаточно денег, уеду в Париж. Пойду к докторам, они признают меня своим.

Данс кивает. Он тоже не снял шапку и неуклюже кутается в плащ.

– Вы промокли, – говорит Джоан.

– Лондонский дождь беспощаден, – отвечает Данс.

Джоан в нерешительности. Что делать с мечом? Этот бывший констебль скоро поймет, что мечом она владеет плохо. Но убирать его в ножны было бы неосторожно. Джоан решает положить его на стол, чтобы был под рукой.

– Я должен объясниться в двух словах, Эдвин. Мне поручили отыскать некую Джоан Лидскую, монахиню. Она бежала из аббатства, тому уже скоро год. Мне поручено вернуть ее туда.

– А зачем?

– Зачем она бежала?

– Зачем ее возвращать?

Данс аккуратно подносит одну из трех свечей к лицу Джоан.

– Теперь я лучше вижу ваше лицо. Я верну монахиню в обитель, по доброй воле или силой, потому что дал слово аббатисе. А аббатиса дала слово родным девушки.

– Ее родным?

Джоан жалеет, что отреагировала так живо. Голос ее был тоньше, чем следовало. Опомнившись, она продолжает тоном ниже:

– Ее родные, верно, считают, что девушка принадлежит аббатисе?

– Они считают, по крайней мере, что ее место в аббатстве. До конца ее дней.

– Вы в этом так уверены?

Джоан кажется, что констебль вздрогнул, как будто вопрос был ему неприятен. Данс подносит вторую свечу к лицу молодой женщины.

– Я в этом уверен, сэр. Это мой долг, и я его исполню. Джоан Лидская принесла обеты. Аббатиса дала слово. Мы все связаны клятвами. Я хочу сказать: я, аббатиса и беглянка.

Джоан тянется рукой к гарде. Сумею ли я хотя бы ранить такого здоровяка? Как это делается? Трудно ли пронзить плащ на нем? Трудно ли пронзить его грудь до сердца? Хватит ли у меня мужества? Не дрогнет ли рука, когда я подниму меч? Как это делала Хильда?

– Не знаю, господин констебль, чем я могу быть вам полезен.

– Я вам кое в чем признаюсь. Вот уже год я разъезжаю по стране в поисках Джоан Лидской, и встречал на своем пути немало мужчин и женщин. Многие из этих мужчин и женщин произносили эти же самые слова: «Констебль, я не знаю, чем могу быть вам полезен». Но представьте себе, все они были мне очень полезны. Так или иначе.

– И я, в свою очередь, буду?

– Не сомневаюсь.

Данс достает из-под плаща носовой платок и несколько раз сморкается. Из-за большого платка вновь появляется его лицо, усталое и слегка растерянное. Данс продолжает:

– Вы тоже, сэр, должны объясниться в двух словах. Что вы делаете в этом доме в такой поздний час?

– Я лишь переступил порог. Я пришел…

Джоан умолкает. Надо, однако, отвечать, и быстро. Мысли Джоан мчатся, как заяц, преследуемый сворой собак. В голове мелькают лица, места. Монастырь августинцев… кривой францисканец… Малколм… слуги… фрейлины… графини… Поставница и ее пакетики с травами, деньги, полученные за каждый.

– Я пришел расплатиться. У меня должок перед этой девушкой. Она торгует лечебными травами, и я…

– Так вы с ней знакомы? Вот видите, вы тоже можете быть мне полезны. Откуда вы знаете Джоан?

– Я с ней едва знаком. Кажется, она работает на другую женщину.

– Да, Поставницу.

– Я не знаю, как ее зовут.

– А дальше?

Джоан изо всех сил старается держать себя в руках. Давеча ее меч не дрогнул. Теперь не должен дрогнуть ее голос.

– Дальше ничего, должок надо заплатить.

– Среди ночи?

– Я тоже люблю держать слово.

– Я понимаю вас, Эдвин, понимаю. Студент-медик покупает лечебные травы. Потом приходит расплатиться. Все в порядке вещей.

– В порядке вещей.

– Какие же травы продала вам Джоан Лидская?

Данс задал вопрос равнодушным тоном, как будто это не имеет значения.

– Кирказон, пажитник, гвоздику, все в таком роде.

– Понятно… И еще мне понятно, что вы знали, где живет эта девушка.

Констебль ерзает на скамье, ни дать, ни взять, медведь медленно просыпается от долгой спячки. Облокотившись на стол, он продолжает монотонным голосом:

– Вы знаете ее имя. Вы знаете ее ремесло. Вы знаете ее адрес. Короче, вы знаете о ней почти все. Знаете столько же, сколько и я. Нет, вы знаете больше.

Выдержав паузу, констебль наклоняется к Джоан:

– Вы знаете ее в лицо.

– В этом, боюсь, вы ошибаетесь. Я видел эту девушку в темных комнатах и мельком. Она всегда была в чепце и в надвинутом на лицо капюшоне.

Порывшись под плащом, Данс достает большой кусок полотна. На этот раз не для того, чтобы высморкаться. Он разворачивает полотно и показывает глиняную маску.

– Вот, посмотрите хорошенько.

Джоан берет в руки свою маску. Молча смотрит на нее при свете трех свечей. Маска смотрит на нее в ответ своими пустыми глазами. Джоан клянет себя на чем свет стоит, зачем только она вылепила такую похожую маску? Она глубоко вдыхает и собирает все свои силы, чтобы совладать с голосом.

– Это лицо похоже на многие лица, господин констебль.

– В этом вы ошибаетесь, Эдвин. Это лицо похоже только на одно лицо.

Джоан возвращает ему маску. Данс кладет ее на полотно, загибает края и прячет под плащ. Потом встает.

– Вряд ли я узнаю больше нынче вечером. Пойду к себе, в мое скромное жилище. И вы, думаю, тоже. Возьмем по свече, ночь темная. И не забудьте ваш меч.

Данс открывает дверь. Жестом приглашает Джоан выйти. На улице он подбирает полы плаща.

– И простите меня, если я напугал вас давеча, когда вы вошли.

– Ничего страшного, господин констебль.

– Впрочем, меня ваше вторжение тоже застигло врасплох. Так что в каком-то смысле мы квиты. Прощайте.

Данс протягивает руку. Джоан протягивает в ответ свою, чувствует, как смыкаются на ней крепкие и сильные пальцы констебля. Рукопожатие затягивается. Данс пользуется случаем, чтобы рассмотреть Джоан вблизи. Он повторяет:

– Да, мы квиты… Прощайте.

Его рука выпускает руку Джоан. Высокая фигура, едва освещенная язычком пламени, скрывается в ночи.