Следующая ночь была короткой. Казалось, она продлилась всего часок. Малколм оказал гостеприимство своей любовнице. Джоан легла в уже знакомую кровать. Такую мягкую, она так любит, лежа на ней, смотреть, как спит ее возлюбленный. На этой кровати она так любит будить его поцелуями, а то и коготками.
– Спасибо, Малколм Невилл, – сказала она ему игривым тоном. – Я мечтала, чтобы ты однажды представил меня королю, и вот это случилось. Но я не ожидала встретить его в таких обстоятельствах.
– А я, красавица моя, не ожидал, что ты предложишь королю Англии спасти свою голову, переодевшись женщиной… Ты не перестаешь меня удивлять.
– Это и есть лучшее в нашей земной жизни. Удивляться.
Джоан снимала мужскую одежду медленно, грациозно, сознавая, что совершает совсем новый ритуал. Наконец, голая, скользнула в кровать.
– Мне понравилось носить этот мужской костюм. Но какое все же удовольствие вновь раздеться совсем донага. Дай мне немного поспать. А на рассвете, если захочешь, удиви меня тем или иным образом.
– Хочешь, теперь я переоденусь женщиной?
– Почему бы нет? Надо собирать возможности.
Джоан пробормотала последние слова еле слышно. Малколм даже подумал, что она произнесла их уже в полусне. Эти слова снились ей. Молодой человек тоже разделся и юркнул в постель. Тело любовницы показалось ему раскаленным, его сотрясала дрожь, словно в лихорадке. Дрожь мало-помалу утихала, пока не прошла совсем. Убаюканный глубоким дыханием Джоан, Малколм уснул.
Джоан приснился сон. Она шла между двумя рядами богато одетых мужчин и женщин. Далеко впереди стоял король Англии у своего трона. Он тоже был богато одет. На голове красовалась королевская корона, но лицо его было лицом аббатисы. Джоан замерзла, она дрожала, и тут до нее дошло, что она голая. К ней подходила женщина с ворохом одежды в руках. У этой женщины было полное, очень круглое лицо и на нем маленькие черные глазки, как две шляпки гвоздей.
– Марта? Вы враг короля или его союзница?
Джоан взяла одежду, она была мокрая, как будто только что сняли платье с монахини-утопленницы.
– Прошу вас, Марта, помогите мне одеться.
Не шелохнувшись, старуха Марта произнесла следующие слова:
– «Предаст тебя Господь на поражение врагам твоим; одним путем выступишь против них, а семью путями побежишь от них; и будешь рассеян по всем царствам земли»[60].
Тут Джоан проснулась, охваченная сильной тревогой. Она сразу узнала слова, прозвучавшие в ее сне. Это были строки из Второзакония.
День встает ясный и прохладный. Джоан не нужны свечи, чтобы видеть, но, если встать с постели, в комнате так холодно, что надо быстро одеться. Джоан подбирает одну за другой свои женские одежки, вспоминая сон. Слава Богу, ее исподнее, платья, чепец – все совершенно сухое. Вода утопленницы, вода из ее кошмара не намочила их.
Малколм еще спит. Он мечется во сне, сдавленно вскрикивает. Как щенок, которому снится охота, думает Джоан. Он – Малколм Невилл, сын Джорджа и Мэриголд, друг короля и его союзника. А я – кто я такая? Я не монахиня, не мужняя жена, не вдова, не девица. Я и не шлюха. Имя для меня где-то записано, но никто его еще не прочел.
Джоан застегивает пуговицы на манжетах, зашнуровывает корсаж. Поправляет чепец, аккуратно облегающий лицо. Она решает не будить возлюбленного. Пусть юный щенок доведет свою охоту до конца.
Она целует спящего красавца в лоб. Приснится ли ему ее поцелуй? Не впервые она уходит с рассветом, не разбудив Малколма. Она чувствует себя свободнее, чем король Англии, преследуемый врагами. Обувшись, она тихонько проходит знакомый путь, ведущий на улицу. Джоан достаточно хорошо знает дом Невиллов, чтобы выйти незамеченной. Успела даже запомнить, какие ступеньки скрипят, а какие нет. Спустившись на первый этаж, она надевает плащ. И снова вспоминает Второзаконие. «Одним путем выступишь против них, а семью путями побежишь от них». Что могут означать эти семь путей?
Открыв дверь на улицу, Джоан узнает лицо Данса. Он стоит далеко впереди, как король в ее сне. Не двигается с места, но пристально смотрит на нее. Кто-то говорит:
– На сей раз это она.
Джоан узнает голос Марты. И тут же ее хватают двое мужчин. У них огромные ручищи. От них пахнет пивом и потом. Один из них рывком надвигает капюшон ей на глаза. Другой скручивает ноги. Дальнейшее для Джоан лишь короткая возня вслепую.
Аббатиса недолго оставалась в смрадных недрах лазарета. Старуха Уинифрид по-быстрому осмотрела ее, разрываясь между почтением и брезгливостью. Меньше чем через час служанки с благоговением отнесли аббатису в ее покои.
Там она и лежит теперь с пожелтевшим и лоснящимся лицом. Она ищет защиты у мощей святого Катберта, завернутых в шелк. Но, по-видимому, мощи не так действенны, как прежде. Или святой Катберт не испытывает особой симпатии к аббатисе. Ей все хуже, желтизна ее лица беспокоит настоятельницу, пришедшую к ее одру. А когда аббатисе удается пошевелить губами, она бормочет что-то невнятное.
– «Твердо держите в душах ваших… дабы вы не развратились и не сделали себе изваяний… представляющих мужчину или женщину… Все истуканы ее будут разбиты… Что за польза от истукана?»
Она произносит бессвязные молитвы, которые монахиням рядом с ней трудно разобрать. Речь идет одновременно о Боге и дьяволе, о прощении и проклятии. Когда служанка приносит ей обед, аббатиса собирается с силами и яростно гонит ее прочь.
– Я не хочу больше этой еды, которая травит меня. Отныне – ничего, кроме святой воды.
Я боюсь за здоровье аббатисы. Элинор, Миллисент и остальные разделяют мои страхи. Мы хотели только поумерить ее гордыню. Хотели смягчить ее строгость. Аббатиса предписывала все больше епитимий, наказаний кнутом, постов и долгих периодов уединения. Но теперь, когда она на краю могилы, нас настигло глубокое чувство вины.
– Надо прекратить это, – говорит Лавиния. – Мы заплатим в аду за смерть невинной души, преданной Богу.
– Аббатиса ест те же грибы, что и Джоан, а Джоан не умерла, – возражает Мэри.
– Аббатиса стара и слаба здоровьем.
– Не так уж она слаба. Ее милостью мы живем в ритме кнута.
– Устав бенедиктинцев предписывает кнут.
– Но еще молитву, пение, чтение, медитацию и покой. Мы потеряли покой.
– Смерть аббатисы нам его не вернет.
В конце концов мы приходим к согласию. Мы пощадим аббатису. Вообще-то, ни одна из нас всерьез не желала ей смерти. К тому же, если она поправится на одной чистой воде, здоровье ее скоро восстановится.
Но пока аббатиса еще больна, она то приходит в сознание, то впадает в лихорадочный бред. Она больше не появляется в зале капитула, ее заменяет настоятельница. Ее болезнь нависла над аббатством глухой угрозой. Но от нее же, как ни странно, исходит атмосфера спокойствия. Мы в ожидании, и это ожидание безмятежно. И вот тут-то до нас доходит весть об аресте Джоан.
Некоторые монахини видели, как вестовой, совсем юнец на слишком большой для него лошади, прискакал в аббатство. Служанки впустили его, и парень бегом устремился в покои аббатисы. Ходят слухи, что приближается обоз. Он в двух днях пути отсюда, его ведет констебль в сопровождении двух шотландцев, сильных, как десятеро. Говорят, это крытая повозка, запряженная двумя лошадьми. Она напоминает нам повозку Сёрла, когда он помог бежать Джоан. Но на этот раз речь не о бегстве, наоборот. Повозка везет пленницу.
Когда юный всадник сообщает аббатисе о скором приезде Джоан, та не верит своим ушам. Весть долго пробивается в ее затуманенный мозг, но наконец она понимает. Настоятельница у ее одра видит улыбку на ее лице. Это такое редкое событие, что она тревожится. Но нет, аббатиса дышит ровно. Она наконец преисполнилась огромной радости. Радости, обещанной всем ее богословием.
Запряженная двумя лошадьми повозка трясется на размытой после недавних дождей дороге. Джоан не видит ничего вокруг себя, она лежит в повозке под холстиной, и ее нещадно мотает то вправо, то влево. Эта тряская дорога напоминает ей бегство из аббатства. Но тогда ее тело удерживали доски гроба. Было ненамного удобнее, однако то испытание Джоан выдержала более мужественно. То испытание было необходимо, чтобы вырваться на свободу. Теперь все наоборот.
Три дня и почти три ночи трясется она на ухабах. Она знает, куда ее везут. Ее силой запихнули в повозку, которая, покинув Лондон через ворота Мургейт, направилась на север. Повозка долго ехала вдоль Мурфилда и продолжала путь, оставив далеко позади большой город Лондон.
В темноте Джоан не может сквозь полотно разглядеть местность во всех подробностях. Но ведь ей не требовалось задавать вопросы, чтобы узнавать, – так и сейчас ей незачем видеть, чтобы понять, где она находится. Иногда, час за часом, по мере движения повозки, Джоан улавливает легкие различия. Воздух суше или более сырой. То пахнет сеном, а то распаханной землей. Чтобы лучше сосредоточиться, Джоан закрывает глаза, как будто хочет глубже уйти в свою слепоту. Она даже может узнать дубовый лес по запаху. А когда не различает душка от стада, полагается на свой слух. Она слышит разницу между шагами мужчины и шагами женщины. Рысью мула и рысью лошади. Она угадывает густоту лесной чащи по звуку ветра, когда повозка едет через лес. А по шороху листвы точно знает, в какую сторону клонятся деревья.
Она узнает запах леса, потом запах торфа. Узнает деревни по стуку сабо по проселочной дороге или деревянному мосту. Знает она и то, как постройки приглушают или, наоборот, усиливают звуки. Она мысленно восстанавливает путь, проделанный год назад в обратном направлении. Нортгемптон, Лестер, Ноттингем, Шеффилд.
Она предвидит ливень за два часа до того, как упадут на землю первые капли. Предупреждает свой эскорт. Это ни к чему, но зачем себе отказывать? Джоан приветлива со своими похитителями, и это ее забавляет. Стоит ли злиться на них, если они повинуются приказам? – думает она. Конечно, таким дурным приказам повиноваться преступно. Да еще и глупо. Но так много мужчин и женщин повинны в подобной глупости.
– Дождь собирается, констебль, прикройтесь, иначе ваш ужасный насморк никогда не пройдет.
Данс не отвечает. Он молчит из гордости, но Джоан слышит, как он сморкается. Она знает, что Данс придерживает лошадь и, когда думает, что достаточно отстал, достает большой носовой платок. Он не подозревает, что у Джоан такой тонкий слух.
Она знает, что констеблю помогают двое мужчин. Знает даже, как их зовут. Донан и Кайл. Констебль Данс неразговорчив. Он не расположен беседовать с Джоан, наверно, не хочет слышать ее упреков, чтобы не пришлось оправдывать свои действия. Он считает себя образцовым тюремщиком. А тюремщик не братается с узником.
Данс, однако, славный человек. Когда Джоан подает голос изнутри повозки, он ей отвечает. Констебль хочет быть учтивым – учтивость для него все равно что честь, это долг.
– Данс, мы проехали Бридуэлл, не так ли?
– Откуда вы знаете?
– Я узнала запах курятников. И постирочной. Еще запахло дикой ромашкой. Удивительно в это время года.
– Решительно, вы наблюдательны. Из вас бы вышел хороший констебль.
– Не только наблюдательность нужна, чтобы быть констеблем. Надо еще быть мужчиной.
– Неважно, из вас бы вышел хороший констебль, хоть мужского, хоть женского пола.
– Я вам верю, потому что из меня вышла плохая монахиня.
Джоан слышит, как Данс сморкается. Так он всегда заканчивает разговор, когда затрудняется с ответом.
Иногда один из двух наемников Данса приподнимает полотнище, чтобы дать пленнице попить и поесть. Джоан быстро поняла, что разговора с этими двумя дуболомами не получится. Несколько раз в день обоз делает остановку, и Данс отводит Джоан в сторонку, за кустики дрока.
– Вы не смотрите на меня, констебль, договорились?
– Я не спускаю с вас глаз, но я на вас не смотрю.
– Интересно, как вам это удается.
Потом Данс провожает Джоан обратно в повозку. Оказавшись под тяжелым полотнищем, она вспоминает, как глупо попалась в западню.
Под вечер третьего дня Джоан слышит вдали колокол, призывающий к вечерне.
– Мы скоро приедем, не так ли? Теперь вы можете мне сказать, почему возвращаете меня силой.
– Я дал слово. Я не могу его нарушить, это было бы предательством.
– Апостол Петр трижды предал Христа. Это не помешало ему стать епископом Рима.
– Но я не апостол.
– Тем лучше, значит, вы никому не служите.
– Я дал слово.
– Возьмите его назад, оно ваше.
Данс быстро глотает свой скудный ужин. Джоан знает: такая поспешность означает, что ему не по себе. Она добавляет спокойно, словно выражая покладистость:
– Помните послание святого Павла коринфянам?
– Э-э, более или менее…
– В послании сказано: «Рабом ли ты призван, не смущайся; но если и можешь сделаться свободным, то лучшим воспользуйся»[61].
Данс, глотая последний кусок, захлебывается кашлем. Джоан слышит, как он вливает в себя добрую порцию воды. Или, скорее, пива. Она почувствовала запах горечи.
– Святой Павел правда так написал?
– Да, Данс. Но еще он написал: «Мы дети не рабы, но свободной»[62].
После долгого молчания Данс отвечает:
– Знать бы, что он хотел этим сказать.
Он произнес это очень тихо, почти неслышно. Джоан вслушивалась с величайшим вниманием. Она уловила нотку горечи в его голосе. Но не почувствовала и следа сожаления. Теперь она знает, что бывший констебль Данс доведет свою миссию до конца. Даже скрепя сердце.
Она умолкает. Если она заговорит, Данс наверняка уловит печаль. Глубокую печаль. Но ни следа смирения.
Наступила ночь, и, как во все ночи, Данс борется с бессонницей. И чем отчаяннее он призывает сон, тем сильнее обостряются его чувства. Возможно, судьба ему быть ночным сторожем или часовым. Как знать, не попробовать ли высыпаться днем?
Чтобы разогнать скуку, он приближается к повозке. Он уже заметил, что Джоан Лидская, невзирая на свое положение, ночами крепко спит сном ангела. Вот чего мне не хватает, чтобы уснуть, думает он: присутствия духа. Мужество помогает молодой женщине так предаваться сну. Дансу думается, что, держась поближе к Джоан, он может поучиться засыпать.
Этой ночью, однако, Джоан не спит. Она возится внутри. Должно быть, готовится, думает Данс. Так близко к аббатству она не может сохранять спокойствие. Завтра утром мы въедем в ворота, и это будет концом долгого мирского пути Джоан Лидской.
– Джоан, все в порядке?
Джоан не отвечает. В конце концов, он мог и ошибиться, возможно, она уже спит, просто двигает пальцами во сне. Перебирает бусины невидимых четок.
– Джоан, вы меня слышите? Я хочу, чтобы вы знали, что…
Данс начал эту фразу, даже не зная ее конца. Но ему надо договорить.
– Я хочу, чтобы вы знали, что я питаю к вам искреннюю дружбу. И глубокое восхищение. Но я дал слово… Если бы Бог каким-то чудом позволил мне прожить жизнь заново, я дал бы слово вам.
Джоан по-прежнему не отвечает. Нет, говорит себе Данс, ну и ладно, все равно уже поздно. Мы достигли конца пути. Все свершилось.
Настоятельница будит аббатису.
– Они здесь, они подъезжают.
Аббатиса хватается за свой крест и благодарит Всевышнего, но ее голос едва слышен. Настоятельница спрашивает ее:
– Вы в силах встать?
Чтобы своими глазами увидеть возвращение Джоан Лидской в аббатство, да, она соберет, соберет последние силы. Господь поможет ей. Он пошлет ангелов, они поднимут ее за ноги и за плечи и отнесут к воротам. Она увидит, как войдет Джоан Лидская в сопровождении констебля. И тогда наконец аббатиса заставит Джоан во второй раз принести обеты. Бедность, целомудрие, послушание.
Слышен гул голосов. Монахини уже все знают. Они видели, как подъехала повозка, некоторые узнали бывшего констебля. Служанки аббатства вот-вот откроют ворота.
– Нет, не сейчас. Прикажите подождать меня. Я хочу быть там.
– Хорошо.
Настоятельница уходит, сделав знак Уинифрид позаботиться об аббатисе. Гарриэт, другая Мэри и служанки помогают аббатисе встать.
Через несколько минут ворота открываются. Повозка въезжает, на козлах сидит Донан. Кайл и констебль едут рядом верхом. Аббатиса здесь, ее поддерживают две служанки. Когда ворота закрываются, она осеняет себя крестным знамением.
– Наконец-то.
Она обращается к настоятельнице:
– Приведите ее, прошу вас.
Я вижу Розу, Лавинию, вторую Мэри. Чуть подальше Миллисент и Элинор. Роза стоит ко мне вплотную. Она сжимает мою руку в своей.
Настоятельница подходит к повозке, приподнимает полу холста.
– Джоан, вы приехали. Можете выйти.
Но в ответ снова тишина, Джоан молчит. Аббатиса нервничает. Настоятельница уговаривает:
– Джоан, выходите уже. Не время спать.
Я не могу удержаться от улыбки. Вот, значит, каково последнее неповиновение Джоан Лидской? Спать, как будто она знатная дама в своей постели в Лондоне и велит слугам оставить ее в покое?
– Что ж, приведите ее насильно, – говорит аббатиса, в ее голосе уже звучит настоящая злоба.
Данс спешивается. Он, видно, думает, что это его обязанность. Нас уже много вокруг повозки, ему трудно пробиться сквозь толпу. Кайл и Донан тоже не отстают. Мне удается увидеть, как констебль забирается в повозку. Не важно, если он вытащит ее силой, я только хочу, чтобы он нашел Джоан живой.
Все умолкли. Слышно, как Данс возится внутри, но никто не понимает, что он там делает. Идут минуты, долгие, тягостные. Наконец усталое лицо Данса высовывается из-под полотнища. Он жестом подзывает настоятельницу. Та с трудом забирается в повозку.
– В чем дело, что это за маскарад?
Появляется настоятельница. Лицо у нее белое, как саван. Следом из повозки выбирается Данс. Сейчас это не просто усталый человек, это человек, пребывающий в полном смятении. Настоятельница подходит к аббатисе, опустив голову. Она выглядит идеальной бенедиктинкой, поникшей и боязливой.
– В чем дело? – спрашивает аббатиса. – Джоан там?
– Да, в некотором роде…
– Что это значит?
– Там ее останки.
– Она мертва?
– Нет, – отвечает настоятельница дрожащим голосом. – Все еще нет.
Я больше не могу сдержать нетерпения. Выпускаю руку Розы, которую стискивала своими нетерпеливыми пальцами. Расталкиваю, не кланяясь, дюжину ошеломленных монахинь и наконец добираюсь до повозки. Распахиваю полотнище, скрывающее от нас то, что там, внутри.
Я узнаю ее сразу. Это она.
Кукла из ивовых прутьев, соломы и плетеной кожи, дерева и валяной шерсти, а сверху глиняная маска, такая похожая, и парик из настоящих волос.
– Вот видишь, Джоан, правильно я сделал, что не простился с тобой. Провидение устроило нам встречу. В какую сторону поедем на сей раз?
Маленький человечек держит вожжи своей единственной рукой. На все четыре стороны света он указывает подбородком. Это требует известной ловкости.
– В Шотландию, туда? В Уэльс, в эту сторону? В Суссекс или к эстуарию Хамбера?
Помолчав, он добавляет, указывая на сей раз носом:
– Или ты хочешь вернуться в Лондон? Там можно поесть отменного стилтонского сыра. И не придется делать крюк до Стилтона.
Фергюс пятками пришпоривает лошадь.
– Держись за меня хорошенько. Если упадешь назад, не рассчитывай, что я за тобой вернусь.
Он смеется своим смехом-бубенчиком.
– Если ты предпочитаешь отправиться еще дальше, можем проделать часть пути вместе. Ну, Джоан, куда ты хочешь?
Есть страны, где живут люди без головы, края, где обитают одноногие создания. Где-то животные питаются ветром. Где-то прячутся в лесах амазонки. Бывают люди без рта, люди-птицы и целые народы бессмертных. Где-то есть королевство, полное несметных богатств, какие невозможно себе представить, особенно когда едешь мелкой рысью по йоркширской равнине.
– Почему бы не в Париж? – говорит Джоан.
– К французам? Что за странная идея.
Фергюс пытается представить себе, на что похож город Париж. Поразмыслив, он продолжает:
– В сущности, почему бы нет. Может статься, моя жена ждет меня там… Путь будет долгий. Расскажи-ка мне, как тебе удалось выбраться из той повозки.
– Знаешь, что сказал дьявол в книге Иова? «Кожу за кожу, а за жизнь свою отдаст человек все, что есть у него»[63].
– Верно. Тем более женщина, я полагаю.
– Так послушай мою историю, Фергюс, она того стоит.
Скан страницы из архиепископского регистра Йорка, датированного 1318 годом
В документе говорится, что монахиня Джоан Лидская оставила монастырь Святой Клементы после дерзкой инсценировки собственной смерти – велела изготовить фигуру себя, положить ее в гроб и таким образом скрыть свой побег.
Архиепископ Йоркский пишет:
«Джоан Лидская, монахиня монастыря Святой Клементы в Йорке, должна вернуться в обитель, поскольку покинула ее, притворившись мертвой и устроив погребение изготовленной вместо нее фигуры».
Источник:
Цифровая база York's Archbishops' Registers, созданная в рамках проекта по оцифровке архиепископских регистров Йорка (https://archbishopsregisters.york.ac.uk/).