Я делаю им знак, призывая к молчанию. Это ни к чему: сестры и так знают, что надо молчать. Мой жест для них не приказ, а подтверждение: мы заодно. Там, где мы сейчас, никто нас не видит, а мы можем видеть все. И все слышать.

Проходит минута, звучит голос.

– Скоро год, как Джоан Лидская бежала из аббатства. Она предала аббатису, предала настоятельницу и с ними всех бенедиктинок. Тех, кого не обманула, она вовлекла в свой грех, сделав их соучастницами. Она прибегла к дьявольским хитростям, чтобы совершить свое преступное деяние. Теперь один Бог знает, где она. Один Бог знает, в каких мерзостях она погрязла вдали от праведной жизни.

Аббатиса стоит на коленях в самый темный час ночи в нефе церкви, одна. Своим ломким и скрипучим голосом она обращается в пустоту. Быть может, Бог кроется в этой пустоте, ведь Он повсюду. Быть может, Он слушает жалобы аббатисы. Быть может, даже благоволит придать им значение. Бог сделает свое дело, это уж наверняка, это в его природе. Его долг вернуть домой заблудшую овцу. Но если вдруг Бог не внемлет молитвам, тогда аббатисе придется рассчитывать только на себя. И еще разве что на бывшего констебля, изнуренного годами странствий. К нему она и обращается теперь:

– Я рассчитываю на тебя, Данс. Лондон – большой муравейник, но ты – муравьед и мне подходишь. Я даю тебе несколько дней, чтобы отыскать Джоан Лидскую. Самое большее несколько недель. И я молю Бога, чтобы он дал мне еще хоть сколько-то лет жизни. Я тоже чувствую себя слабой, очень слабой. Я не хочу отдать Богу душу, пока не вернут сюда и не посадят под замок эту дочь Сатаны.

Аббатиса крестится. Последнее слово она произнесла, повысив голос. Его эхо как будто витает в вышине под стрелками свода. На миг аббатисе думается, что она совершила страшный грех. Выкрикнула имя Сатаны в нефе церкви, и теперь оно черной птицей летает от свода к своду…

Ей плохо. К горлу снова подступает тошнота. Из-за имени ли Сатаны? Из-за проклятой птицы, которая мечется над ее головой? Из-за вечерней трапезы? Или это память о Джоан не дает ей покоя настолько, что она больна? Неужели Джоан, бежав из аббатства, сглазила ее? Аббатиса вспоминает, что, прежде чем разыграть свою смерть, Джоан прикидывалась больной. Ее измучила рвота, молодые силы ее покидали. В последние дни в аббатстве девушка выглядела старухой, тощей, с желтым лицом и даже как будто беззубой.

Аббатиса больше ни в чем не уверена. Теперь ее черед мучиться рвотой. Между двумя приступами тошноты она убеждается, что Джоан Лидская заключила сделку с демоном. Иначе быть не может, бенедиктинка не могла сама решиться разорвать узы невесты Христовой. Это Князь Тьмы в обличье черной птицы совратил ее с пути истинного. Болезнь Джоан не была притворной, такую цену она заплатила дьяволу. И теперь дьявол вонзает свои когти в аббатису.

– Я стара, но я выдержу с Божьей помощью. Я не зла, нет. Я не мстительна. Бог мне свидетель. Я праведна, я праведна, я праведна.

Аббатиса повторяет это слово как короткую молитву, перебирая бусины четок. Она думает, что одна здесь, но это не так. Во тьме прячутся Элинор, Роза, Миллисент, Лавиния, сложенная как мужчина, одна из двух Мэри и я, Хелисенда.

– Я праведна, я праведна…

Сколько ни твердит аббатиса эти слова, чуда не происходит.

– Я праведна…

Зря она так изводится среди ночи в холодной церкви. И зря грешит на сглаз. Не от сглаза она больна, а от маленького белого гриба с желтыми прожилками.

Она умолкает. Но не плачет. Эта старая женщина давно исчерпала все свои слезы. Она стоит на коленях неподвижно, потом ложится, раскинув руки крестом, на ледяной камень.

И тогда мы бесшумно уходим.

* * *

Джоан ворочается. На такой мягкой постели она еще никогда не спала. В аббатстве бенедиктинок ее кроватью была простая доска, выстланная тонким слоем соломы. В усадьбе Кларенса кровать была получше. А вот в тесном домике студента – мягкая, но куда ей до этой. Там от бедности и многолетней службы матрас совсем истончился. Теперь, узнав, что такое настоящая мягкая постель, Джоан думает, что всю жизнь спала на камнях.

Ей казалось, что такая мягкая постель должна призывать сны. Но происходит обратное. Вся эта пуховая нежность, эта глубина не усыпляют ее, наоборот, сна ни в одном глазу. Джоан не хочет потерять ни крупицы этой мягкости. Уснуть – все равно что отказаться от пиршества. Все равно что закрыть глаза перед чудесным явлением или залить уши воском, когда звучит дивная музыка. Джоан хочет насладиться каждой минутой ласки этой постели. И ничего не забыть. Она сосредоточилась изо всех сил, чтобы накопить воспоминания на завтра.

Рядом с ней глубоко дышит Малколм Невилл. Он-то может спать, думает Джоан. Мягкость такой постели знакома ему с рождения. Он сменил уютную колыбель на столь же уютную детскую кроватку. Потом сменил детскую кроватку на взрослую кровать, и эта взрослая кровать так же глубока. Когда придет его смертный час, он сменит свою кровать на гроб, и там ему будет так же мягко.

У тебя хороший вкус, сказала ей Поставница, Малколм красавчик. Она права. И она угадала верно: где еще встретишь красавца, как не в домах знатных семейств? Однажды, когда Джоан кланялась, прощаясь с Мэриголд Невилл, в зале появился мужчина. Казалось, он вышел из-за портьеры, где дожидался подходящего момента. Леди Невилл представила их друг другу.

– Роза, познакомьтесь, это мой сын Малколм Невилл.

Он выглядит таким юным, а мать такой старой, что Джоан сразу подумалось: да ведь она могла бы быть его прабабушкой. Малколм сделал ей комплимент, похвалив брошь на ее платье. Сделал второй, похвалив пуговки на ее манжетах. Третий комплимент был ее прическе. Потом последовали еще комплименты, несколько раз во всех подробностях описавшие ее тело. С того дня Джоан тоже не раз выпадал случай наговорить ему немало комплиментов.

Малколм спит. А Джоан не хочет засыпать. Ей хочется наслаждаться своим любовником, наслаждаться каждой минутой с ним. Видеть его, трогать, слышать, укачивать и не терять ни крупицы его тела. Она хочет, чтобы он снова возбудился, хочет опять получить удовольствие. Всего несколько минут назад Малколм был занят ею. И Джоан наслаждалась каждым его движением. Ей бы хотелось разрезать себя пополам, чтобы стать двумя Джоан: одна блаженствовала бы в объятиях любовника, а другая сидела на краю кровати и смотрела, как он это делает. Ей бы хотелось быть и третьей Джоан, чтобы слушать его стоны, смех и крики. И еще одной Джоан, чтобы принять в ладони его семя как драгоценный бальзам.

«Возлюбленный мой протянул руку свою сквозь скважину, и внутренность моя взволновалась от него». Теперь она как никогда понимает, что значит слово «внутренность». Понимает, что значит взволноваться. Никто ей не растолковал, и не надо, она сама знает, что такое «внутренность моя взволновалась». И она знает, кто ее возлюбленный. Вот он – тот, кто лежит рядом, лежит и не двигается. Но очень скоро, Джоан знает это по опыту, человек-скала придет в движение. Шевельнет пальцем, веком, потом губами. Привстанет, опираясь на локоть. Вздрогнет его бедро. Он изогнется, напрягутся все его мускулы; он снова часто задышит. И в самый сокровенный момент стиснутся его челюсти.

– Моя внутренность – это моя внутренность. Она взволновалась, потому что она взволновалась.

Малколм как будто выныривает из глубокого сна.

– О чем ты?

– «Я скинула хитон мой; как же мне опять надевать его?»

– Тебе помочь?

– Нет, спасибо. Я только что проверила одну старую догадку. Слово «внутренность» значит внутренность, и только.

Малколм берет подсвечник и подносит его к лицу Джоан.

– Ты загадываешь загадки?

– Слушай хорошенько: «Губы его – лилии, источают текучую мирру… Уста его – сладость. Голени его – мраморные столбы»[49].

– Красиво, – говорит Малколм, зевая.

– Я согласна с тобой. Губы значит губы, уста значит уста, голени значит голени.

– Голени значит голени, конечно. Это не может значить ничего другого.

– Однако, возлюбленный мой, богословы испокон веков учат нас, что губы не значит губы, а голени не значит голени.

Малколм берет руку Джоан в свои, подносит ее к губам.

– Я не расположен говорить о богословии, моя королева. Как ты можешь убедиться, губы значит губы.

Он тихонько ведет рукой девушки по своему лицу.

– Подбородок значит подбородок. Ты согласна?

– Я согласна.

– Грудь значит грудь, а живот значит живот. Улавливаешь мою мысль?

– Улавливаю.

– Чтобы сказать пупок, нет ничего лучше слова «пупок».

Глаза Джоан закрываются. После долгого молчания молодой человек спрашивает:

– А хочешь поучаствовать в диспуте богословов?

Джоан открывает удивленные глаза.

– Не сейчас, конечно, но позже. Я приглашу тебя, ты пойдешь со мной. Я знаю многих ученых. Они собираются каждый вечер, чтобы задавать друг другу самые странные вопросы. А потом пытаются, как могут, на них ответить.

– Я охотно пойду, – говорит Джоан, снова опуская веки.

– Есть одно условие. Женщины не допускаются. Придется тебе одеться мужчиной.

Джоан облизывает губы.

– Я еще никогда не одевалась мужчиной. Ты мне поможешь?

– Я так и знал, что тебе понадобится моя помощь.

– «Я скинула хитон мой…», – шепчет Джоан.

Чуть позже она вопреки своему нежеланию все же засыпает, убаюканная уверенностью, что иногда слова означают только то, что они называют.

* * *

Мелкий нескончаемый дождь сыплет с рассвета над рынком Чипсайд. Лондонский народец, однако, не жалуется. Дождь так привычен в это время года, что все удивились бы больше, если бы его не было. И потом, уж лучше дождь, чем ветер, который сносит прилавки. Как и все остальные женщины, Поставница накинула капюшон. Ее странное лицо, однако, не совсем скрыто.

– На этот раз, зайка моя, я с тобой прощаюсь.

– Но что-то мне подсказывает, что мы еще увидимся.

– Если Бог даст. Или если тебе понадобятся мои услуги.

Поставница собирает вещи. Нагружает мула, которого купила вчера по сходной цене.

– Теперь ты знаешь много, – добавляет она вполголоса. – Сумеешь справиться сама, если будет нужда, правда? Все эти ночи, проведенные с возлюбленным…

Джоан жестом руки прерывает ее.

– Кирказон, черный морозник, одна скрупула и семь зерен пиона…

– Ты отлично усвоила мои уроки. Теперь ты неуязвима или почти.

Поставница пониже надвигает капюшон. Только теперь Джоан понимает, что это безобразное лицо стало ей почти родным. От него даже веет лаской и покоем. Джоан сознает, что по Поставнице она будет ужасно скучать.

– Черный морозник поможет тебе не во всем, зайка моя. Приблизь-ка ушко, чтобы никто нас не слышал. Я говорила тебе об одном человеке, о констебле. Он тебя ищет, он здесь. Я видела его на этом самом месте вчера. Будь осторожна, опасайся всего и всех и всегда оглядывайся через плечо. Особенно когда возвращаешься домой. Как только сможешь, уезжай из города.

Дождь припустил сильнее. Тем лучше, думает Джоан, шум ливня заглушает их слова.

– Я бы предложила тебе уехать со мной, но констебль меня знает. А моя рожа-тыква бросается в глаза за мили вокруг. Ты не будешь в безопасности рядом со мной. Как знать, может, если повезет, этот глупец констебль отправится за мной следом? Тогда у тебя будет несколько дней передышки.

Поставница берется за поводья мула.

– Вчера я дала ему кое-что, чтобы уснуть, бедняге это было нужно. Так что сейчас он дает храпака, спит беспробудным сном. Тебе не о чем беспокоиться. Прощай, зайка моя, прощай, Джоан. Мне бы твое мужество. И твой возраст. И твое личико заодно. Ну да ладно, нельзя иметь все сразу. Иные вовсе ничего не имеют.

Уходя, она вдруг стонет – странно и хрипло. Или у нее такой смех? Джоан смотрит ей вслед. Она видит только ее спину да капюшон из грубой шерсти. Но представляет себе кожу на ее щеках. Колышутся ли они еще от чувств?

Рядом с Поставницей мелко семенит мул.

Джоан тоже надвигает капюшон. Протискиваясь сквозь толпу Чипсайда, идет в сторону монастыря августинцев. Бывший констебль Данс, стряхнув с себя оцепенение, тотчас следует за ней, полный решимости не упустить ее из виду.

* * *

Еще в бытность свою констеблем Данс не любил спешки. Еще молодым он предпочитал ходить стариковской походкой, что вызывало удивление, а то и насмешки. Но и внушало уважение – и мужчины, и женщины думали, что он старше, чем на самом деле, а стало быть, могущественнее. Данс любил касаться плеча виновных концом своего жезла. Ему нравилось вершить суд простым жестом, без насилия. Редко ему приходилось звать на помощь вооруженных людей, и делал он это скрепя сердце, с чувством, что не справился со своей работой. Он любил ходить не спеша, для него именно такая походка подобала правосудию. Правосудие не скачет галопом, не бежит рысцой, оно шагает степенно и важно.

Теперь, однако, ему волей-неволей приходится поспешать. Джоан Лидская идет быстро, она далеко впереди и легко пробирается сквозь толпу. Данс понимает, что за несколько месяцев она сумела освоиться на лондонских улицах. Она ориентируется на них без усилий, ловко огибает препятствия и может проскользнуть между двумя прохожими, идущими навстречу. Данс знает, что надо ускорить шаг, иначе Джоан улизнет. Впервые за долгое время он даже готов побежать. Только желание остаться незамеченным его удерживает. И потом, он не хочет терять достойный вид. Что скажут прохожие, увидев, как человек его возраста, да еще такой усталый на вид, вдруг припустится ни с того ни с сего? Его примут за уличного воришку.

Следить за Джоан тем труднее, что она одета как все женщины в городе. Решительно, прав был однорукий коротышка. Как отличить одну Джоан от другой Джоан? Коричневый капюшон, черный плащ, а под плащом длинное платье. Дансу даже не повезло разглядеть, какого оно цвета. Красное, кирпичное или оранжевое. Но сколько оранжевых платьев на улицах города? Да и завеса дождя скрывает все оттенки.

Данс ускоряет шаг, изо всех сил стараясь не утратить солидности. Хорошо, что он не поехал верхом. Он достаточно высок, чтобы время от времени бросать взгляд поверх голов. Тысяча капюшонов колышется со всех сторон. Джоан покидает Чипсайд, сворачивает в переулок налево, а дальше, там, где улица разделяется надвое буквой Y, снова идет налево. Она покидает шумный центр города и направляется к большим домам у крепостной стены. Толпа здесь ненамного реже. Несколько раз констебль едва не упускает беглянку из виду. Но удача сопутствует ему, и он находит ее вновь очень быстро. Однако уже сомневается, что эта молодая женщина, за которой он идет, в черном плаще и коричневом капюшоне, действительно Джоан Лидская.

Пройдя еще немного, Джоан подходит к маленькой двери сбоку внушительного дома, стучится – три коротких удара – и исчезает за приоткрывшейся дверью. Данс утирает лицо, поправляет плащ. Дождь скоро насквозь промочит его одежду, он уже просочился между плащом и кафтаном. Данс достаточно хорошо знаком с облаками своей страны и знает, что на прояснение нечего и надеяться. Не сегодня, во всяком случае. Придется ждать и мокнуть. А где мы, собственно? Дансу следовало быть внимательнее. Лондон для него – лабиринт, из которого так просто не выбраться.

– Если не ошибаюсь, – говорит он вслух, – слева от меня крыша монастыря августинцев. А вон там Элсинг-Спитал, и недалеко Крипплгейт.

– Молодец, констебль, ты уже немного знаешь город.

Данс вздрагивает. Вплотную к нему стоит женщина, он не видел, как она подошла. Данс хороший констебль, но сторожем был бы никудышным.

– Как ты меня нашла?

– Шла за тобой, пока ты шел за ней.

У женщины очень полное и почти совершенно круглое лицо, ее большая голова постоянно покачивается справа налево, как маятник. Данс спрашивает ее:

– Коль скоро ты здесь, Марта, что ты намерена делать?

– Увидеть своими глазами арест этой девки.

– Тебе не терпится отомстить, старуха?

– Я все ей дала, я спасла ее от нищеты, когда она жила в грехе со студентишкой еще беднее ее. И таким же распутником. Я не люблю неблагодарности. Хочу видеть, как свершится правосудие.

– Я не представляю правосудие, старуха.

Марта поднимает на Данса свои крошечные глазки, черные, как две горошины перца.

– А что же ты представляешь, констебль? Куда ты дел свой жезл?

– Я его съел, когда было голодно.

Старуха смотрит на бывшего констебля, не в силах истолковать выражение его лица. Шутит он или говорит серьезно?

– Теперь, Марта, – добавляет Данс, понизив голос, – замолчи. Если хочешь ждать Джоан со мной, жди тихо.

Марта не отвечает. Значит, уже слушается, думает Данс и прислоняется к стене в нише, куда не достигает дождь.

Сколько времени придется ждать? Не избавиться ли от этой женщины, воняющей мокрой птицей? Он не может ее спровадить, с нее станется устроить скандал. Но она ему мешает. Джоан может их увидеть. Она не дурочка, сразу поймет, что старуха Марта ее выдала.

Та ведь сама пришла к констеблю и сказала:

– Говорят, ты кое-кого ищешь… Девушку… Беглянку. Я знаю, как ее зовут, и могу даже сказать тебе, где она живет.

Данс вынул из котомки глиняную маску, завернутую в кусок полотна. Старуха посмотрела на нее с опаской и отвращением.

– Ты сам сделал эту маску, констебль?

– Нет, это она.

– Странная затея. Но эта маска сама за себя говорит. Я ее узнаю, это та самая девушка, которую ты ищешь.

Старуха ему сразу не понравилась. Но Данс всегда превыше всего ставил долг. Не имеют значения средства, не имеют значения свидетели, если добиваешься своей цели. А его цель здесь, на этой улице, в нише напротив богатого дома у крепостной стены.

– Ты знаешь, кто живет в этом доме, Марта?

– Да, знаю. Невиллы. Джордж и Мэриголд. Ну и все их домочадцы, конечно… Говорят, Малколм, младший сын, близок с Хью ле Диспенсером. А тот близок с Эдуардом.

– Королем?

– Конечно, королем. Кого, по-твоему, я имею в виду? Эдуарда Траусбаута, что торгует луком? Нет, я говорю о короле.

Данс смотрит, как лицо старухи медленно покачивается справа налево, словно выражая неодобрение. Помолчав, она добавляет:

– Это дом важных особ, констебль. Тебе стоит действовать осторожно.

Дансу не нужны советы старухи, чтобы действовать осторожно. Осторожность идет об руку с долгом, а долг об руку с честью. Дансу подвластно все это. Единственное, что ему неподвластно, – это бессонные ночи.

Дождь все не утихает. Бывшему констеблю в таком непрестанном дожде чудится что-то торжественное. Стало быть, ему не на что жаловаться. Это было бы все равно что совершить кощунство во время обряда.

Он терпит. Спрашивает себя, долго ли придется ждать. Он не сводит глаз с двери, за которой исчезла Джоан. Что же делает Джоан Лидская в этом доме, у Невиллов, близких королю Эдуарду? Порой, когда он не знает, приходится звать на помощь воображение.

* * *

Бывший констебль может думать что ему заблагорассудится, но он не может вообразить, как Джоан Лидская раздевается. Она сняла капюшон, чепец, плащ. Сняла через голову верхнее платье с короткими и широкими рукавами. Потом расшнуровала корсаж, и к ногам упало второе платье, с рукавами длинными и узкими. Она осталась в исподнем из хлопка. Помедлив, сняла и его. Теперь она стоит голая, как будто собралась принять ванну.

– Ты сняла все? – спрашивает Малколм.

Джоан смотрит на него, улыбаясь.

– Так надо, чтобы маскарад был полным.

Малколм подносит к ней подсвечник:

– Я все же сомневаюсь. Ты сумеешь скрыть это женское тело под мужской одеждой?

Она не может удержаться от смеха.

– Я все могу, друг мой. Я и что получше делала. Или что похуже.

Он продолжает смотреть на нее в свете язычков пламени.

– Сейчас не время любоваться мной, милый. И не время меня желать.

– Но я вовсе не желаю тебя, я размышляю.

– О нет, желаешь, я же вижу.

Малколм краснеет и пятится. Джоан произносит вполголоса:

– «Не убоюсь зла, потому что ты со мной; твой жезл и твой посох – они успокаивают меня»[50].

– Что ты говоришь?

– Я читаю псалом. Надо же мне подготовиться. Я пойду на встречу великих богословов, не так ли, Малколм?

Джоан привстает на цыпочки и гладит его по щеке. Еще тише добавляет:

– «Величается ли секира перед тем, кто рубит ею? Как будто жезл восстает против того, кто поднимает его»[51].

– Тоже псалом?

– Нет, Книга Исаии…

Малколм думал, что прочел Библию целиком. Ветхий и Новый Завет. По крайней мере, ему их читали учителя. Но дьявол его побери, если он помнит эти фразы… А рука Джоан уже скользит по его камзолу.

– Я слышу твое дыхание, друг мой, ты дышишь все чаще… «Из ноздрей его выходит дым, как из кипящего горшка или котла»[52].

– Опять Книга Исаии?

– Нет, на этот раз Книга Иова. Бедный Иов… «Кто может отворить двери лица его?»[53]

Малколм едва не роняет подсвечник. Надо быть аккуратнее. Пожар в доме может вспыхнуть быстро, такое не редкость в этом городе. Он отступает на шаг и очень бережно отстраняет молодую женщину.

– Ты простудишься раздетая. И потом, мне надо подобрать для тебя мужскую одежду. Рубаху, кафтан, меха, пояс и перевязь. Волосы придется связать в узел.

– «Остриги волоса твои и брось…»[54]

Джоан смеется. Малколм выходит из комнаты, и она вдруг замечает, как темно кругом.

* * *

Данс все-таки жалуется. Наплевать на торжественность дождя, наплевать на все обряды, будь они трижды торжественны. Данс проклинает дождь. Вода уже течет между лопатками, башмаки промокли насквозь. Даже Всевышний не наслал бы недуг ради доброго дела. Если бы хоть этот дождь прогнал старуху. Но Марта так и стоит рядом. Кажется, будто она спит стоя.

Дверь открывается. Выходит молодой человек, высокий, статный и богато одетый. Данс отступает еще глубже в нишу. Марта тотчас стряхивает с себя дремоту.

– Это он, Малколм Невилл.

Данс щурит глаза. Как разглядеть сквозь такой ливень?

– Ты уверена, Марта?

– Можешь мне поверить, констебль, это точно Невилл. И смотри-ка, он не один.

Второй молодой человек выходит следом. В широком плаще, в перевязи, в кожаных сапогах до колен.

– А этого, – спрашивает Данс, – ты знаешь?

– Подожди немного. Я не вижу его лица. Во всяком случае, это точно не Хью ле Диспенсер. Хью выше и шире в плечах. Этот-то худенький. Может быть, сын Ричмондов? Или один из тех мужчин, что не совсем мужчины, которых король Эдуард любит, как должен бы любить женщин.

Данс смотрит вслед им двоим. Что делать? Пойти за ними или продолжать ждать под дождем, возможно, зря?

– Что ж, констебль, видно, сегодня не наш день, – говорит Марта.

На сей раз Данс совершенно согласен с этой женщиной.