Добравшись до стен Лондона, туда, где открываются ворота Мургейт, бывший констебль Данс останавливает лошадь. За этой стеной тысячи мужчин и тысячи женщин. За этой стеной тысячи Джоан, как сказал Фергюс. Сколько времени понадобится бывшему констеблю, чтобы отыскать Джоан Лидскую, если она еще в этом городе? И сколько времени, чтобы настичь ее? А когда он пленит беглянку – как вернуть ее туда, откуда она пришла?

Сильнее прежнего у него на лице проступает усталость. Данс читает наизусть стих из Книги Исаии: «Не будет у него ни усталого, ни изнемогающего; ни один не задремлет и не заснет, и не снимется пояс с чресл его, и не разорвется ремень у обуви его»[47].

Пояс Данса действительно не снялся, он еще стягивает живот, хотя и провисает. А вот ремни башмаков вот-вот порвутся. Бывший констебль натягивает вожжи; он поворачивает назад.

Я вернусь к аббатисе, думает он. Через четыре дня буду в обители. Я скажу ей, что отказываюсь от своей миссии. И верну деньги. Эта задача мне не по плечу. Как найти молодую женщину среди тысяч других? Улицы Лондона – настоящий лабиринт. Трех жизней не хватит, чтобы отыскать Джоан Лидскую.

Но Данс отлично знает, что ответит ему аббатиса:

– Бедный мой друг, вы ведь не падете духом, когда уже так близко к цели? Я ждала от вас большего. Констебль на службе Короны не опускает рук. И, главное, не отступает у самых стен Лондона.

Аббатиса права, констебль никогда не отступает. Особенно если речь о соблюдении законов. Данс второй раз натягивает вожжи и снова разворачивает лошадь. Вот он опять лицом к городу. Он долго смотрит на крепостную стену и огромные ворота. Вздохнув, пришпоривает лошадь. И въезжает в город.

Через несколько часов, успев заблудиться в узких улочках и найти дорогу, Данс стучится в монастырь августинцев. Привратник открывает ему ворота. Не говоря ни слова, он провожает его в маленькое помещение. Там сидит монах, неподвижный, как деревянное изваяние. Кажется, будто он ждет Данса с незапамятных времен, застыв в этой позе, с опущенными вдоль тела руками. Манеры его учтивы, но между глаз залегла глубокая морщина, точно зарубка. Она придает ему строгий вид.

Бедняга всю жизнь хмурил брови, думает Данс. И теперь у него такая безобразная складка посередине лба.

Медленным жестом монах обводит совершенно пустую комнату.

– Я не приглашаю вас сесть, здесь некуда.

– Это не имеет значения. Я постою.

Между тем, констебль мечтает сесть. Он даже мечтает лечь и наконец поспать. Монах продолжает своим слащавым голосом:

– Как вы добрались, констебль?

– В общем, хорошо. Но я заплутал в городе. Это тем более неприятно, что ваш монастырь находится в двух шагах от ворот Мургейт, в которые я въехал.

– Аббатиса сообщила мне о вашем приезде. В своем письме она расхваливает вас. Речь идет, насколько я понял, о…

Он не договаривает. Данс спрашивает себя, должен ли он закончить фразу. В сомнениях решает воздержаться.

– Речь идет о некоем деле, которое она вам поручила. Мы, разумеется, можем вас приютить. Но только на одну ночь. Наше гостеприимство безгранично, но наши средства скудны. Завтра мы принимаем небольшую делегацию францисканцев. Вам придется найти постоялый двор в городе. Я укажу вам лучший. А пока я распорядился приготовить вам келью.

Данс благодарит. Интересно, какую келью ему отвели? Будет ли там хотя бы кровать? Или придется спать, прислонившись к стене?

– Если я правильно понял, констебль, вы пустились в путь, чтобы спасти заблудшую овцу. Благородная миссия.

– Миссия нелегкая. Я уверен, что она находится здесь, в Лондоне. Но как найти молодую женщину в таком большом городе?

– Бог поможет вам.

Довод неоспоримый, думает Данс. Но если вдруг, если вдруг Бог не поможет? Лучше даже не упоминать о таком, иначе монах возмутится. Данс спрашивает его:

– Она в Лондоне, но где именно прячется? У вас наверняка есть догадка.

– Я могу только сказать вам, что она не в наших стенах. Это последнее место, где она стала бы искать убежища.

– Я об этом и не думал, – говорит Данс. – Однако все же…

Монах не дает ему договорить:

– Что делает такая девушка в таком городе? Что делает заблудшая овца, покинув царство Божье?

И снова Данс не знает, должен ли он отвечать на все эти вопросы. Ему кажется благоразумнее молчать и слушать монаха.

– Констебль, на вашем месте я бы искал в уголках города, пользующихся самой дурной славой. Видит Бог, таких немало. Не спрашивайте меня, где они, я не знаю. Но знаю, что они есть. В них визжат свиньи, валяясь в грязи. В них пахнет пороком. Положитесь на ваши уши и ваш нос. И тогда скоро дело будет сделано.

Закончив тираду, монах умолкает. Чтобы нарушить гнетущую тишину, Данс отвечает:

– Быть может, Джоан просто загнана в угол… Нам надо представить себе, где она могла найти убежище.

– Вы защищаете заблудшую овцу?

– Ничего подобного. Я хочу угадать, куда она направилась. Поэтому пытаюсь поставить себя на ее место.

Монах таращит глаза.

– Боже всемогущий! Поставить себя на место женщины? Никогда такого не делайте.

Совладав с возмущением, он добавляет:

– Идите за мной, я провожу вас в келью. Уверен, что вы проведете в ней спокойную ночь под защитой Господа нашего.

* * *

Джоан добилась своего: все почти забыли, что она работает на торговку с Чипсайда с безобразным лицом. Ей больше не надо предлагать на продажу чудодейственные и тайные настои. В самых гостеприимных домах ее впускают в длинные залы, темные от панелей и гардин, где принимают гостей. Ее обхаживают, как соседок-вдов или благочестивых женщин, не подымающих взоров от Библии. Джоан каждую минуту ждет, что ее спровадят туда, откуда она пришла, через черный ход. Она здесь по недоразумению, та или иная графиня рано или поздно поймет это и выгонит Джоан, пусть даже самым учтивым образом.

Но этот момент не наступает, Джоан все дольше остается в гостиных. Фрейлины улыбаются ей. День сменяется вечером, слуга приносит свечи. Мэриголд Нэвилл, женщина, чье лицо смутно белеет в полутьме, расспрашивает свою «малышку Розу» о тайнах веры.

– Роза, скажите мне, вы ведь все знаете. Епископ Бата и Уэллса поделился со мной недавно неразрешимой загадкой. Он не может понять, как Христос, которому ведомо все, мог сказать, что не знает, когда наступит конец времен.

– Ответ прост, – говорит Джоан почти рассеянно, как если бы ее спросили, который час. – Все возможно для Бога, абсолютно все. В том числе и неведение. Если Он хочет, Он может не знать. Это ничуть не умаляет Его могущества.

Мэриголд Невилл восхищенно ахает. Точно так же ахают, когда на пиру подают на стол жареную птицу на вертеле, кое-где еще сохранившую перья.

– Решительно, у вас на все найдется ответ.

Другие дамы, приехавшие порой издалека, присоединяются к числу гостей. На них дорогие плащи с великолепными складками. Джоан исподтишка разглядывает их сосредоточенные лица, они все похожи, окутанные широкими манишками. Так однажды, сентябрьским днем, она знакомится с Эйлин ле Диспенсер. Разговор между ними короткий, речь не идет ни о Христе, ни о конце времен, только о холодном ветре. Лишь потом Джоан понимает, что Эйлин – сестра Хью ле Диспенсера. А этот молодой человек, ставший притчей во языцех, с некоторых пор ходит в фаворитах короля Англии Эдуарда II.

В день, когда Джоан рассказывает о своих знакомствах, Поставница говорит ей:

– Конечно, я знаю Хью ле Диспенсера. Все в Лондоне знают это семейство. Даже во всей стране. Кроме тебя. Но в этом нет ничего удивительного. Что можно знать о мире, когда тебя держат взаперти в аббатстве под главенством приверженки религии кнута? Что можно знать о придворных делах?

Поставница говорит без умолку, в то же время бережно собирая ингредиенты для своих снадобий. Шалфей, кирказон, много василька.

– На самом деле, есть два Хью: старый и молодой. Молодой стал миньоном нашего короля. Этого ты тоже не могла узнать в твоей келье бенедиктинки. Со своих нынешних высот фаворит короля знает, как споспешествовать своей семье. Вот почему Диспенсеры стали еще богаче, чем были.

Мирра, две скрупулы и четырнадцать зерен. Квасцы, две скрупулы. Пион, одна скрупула и семь зерен.

– Я не знаю, каков собой фаворит короля, но все говорят, что у короля хороший вкус. Конечно, это хороший вкус к мальчикам. Не все мужчины предпочитают женщин. Этому тоже тебя не учили ни аббатиса, ни Евангелие.

– Не учили, и все-таки я это знаю.

– Каким чудом? Прочитала где-то?

– Нет, просто предположила. Логически вывела.

– Из чего же ты сделала такой вывод, Джоан?

Перец, лемонграсс, четырнадцать зерен. Имбирь, две скрупулы и четырнадцать зерен.

– Ладно, не важно, зайка моя. Достаточно знать, что Хью ле Диспенсер – миньон короля, и об этом много судачат. Мегеры с Чипсайда чешут языки, но на это наплевать. Знать тоже не отстает, и это уже серьезно. Потому что говорят они о нем порой очень злобно. Хью ле Диспенсер, может быть, и фаворит короля, но больше ничей. Если в двух словах, все его ненавидят. И знай еще: многие хотят, чтобы его голова упала с плеч.

– Голова Хью ле Диспенсера?

– Нет, голова короля.

– Из-за его фаворита?

– По этой причине, да, и еще по многим другим. Ненависть всегда найдет себе пищу.

Сельдерей, можжевельник, бальзамический тополь. Гвоздика, полба, семя руты.

– Но скажи-ка мне, Джоан, строго между нами…

Поставница наклоняется к ней. Никогда Джоан не видела ее лица так близко. К счастью, она видит его так часто, что привыкла, как привыкают к рогам диковинного животного. Поставница продолжает тише:

– Ты рассказываешь мне об Эйлин ле Диспенсер, о графине Саффолк и леди Перси. И совсем мало говоришь о мужчинах. А ведь их много в этих богатых домах. Хоть на одного да наткнешься, открыв наобум дверь в спальню.

– Да, говорят, – отвечает Джоан равнодушным тоном. – Я не открываю дверей наобум.

– Не строй из себя святую невинность. Кое-что я знаю, кое о чем догадываюсь. Знаю, например, что в иные ночи, когда тебя никто не видит, ты покидаешь свою каморку и идешь к одному из этих господ. Малколм, из семьи Невиллов… У тебя тоже хороший вкус. Все говорят, что он красавчик. И потом, он друг Хью ле Диспенсера. Наверняка тоже приближенный короля Эдуарда. Для беглой монахини подойти так близко к королю – это большой успех. Что ты на все это скажешь?

– Я скажу словами Екклезиаста: «Не во власти человека и то благо, чтобы есть и пить и услаждать душу свою»[48].

Поставница умолкает, снова занявшись составлением своих снадобий. Ее толстые пальцы перебирают маленькие травки на диво ловко.

– Зайка моя, если твои шалости укладываются в Писание, как в твою душу, нет никаких причин себе отказывать… Ты прошла немалый путь вне стен аббатства и теперь знаешь мужчин. Осталось подучить тебя немного знанию трав. Узнай-ка без ошибок то, что на столе: огуречник, анхуза, фиалка, жимолость.

– Все это я уже знаю. Я знаю, какие растения нужны, чтобы опорожнить живот брюхатой женщины.

– Что еще тебе хочется знать?

– Назови мне растения, которые оказывают обратное действие.

– Те, что способствуют зачатию?

– Те, что способствуют желанию.

– Зайка моя, знаешь ли ты хоть одного мужчину, лишенного желания?

– Бывает иногда желание без силы желания.

Поставница задумывается.

– Ты имеешь в виду робких молодых людей? Или господ, которые тебе в деды годятся? Для их счастья вот что тебе нужно. Мускатный орех, имбирь, гвоздика, пастернак, хрен, редис и дикая спаржа. Чеснок, смешанный в определенной пропорции с укропом. Возьми еще молочай, истолки в порошок несколько сушеных ягод лавра. Или корень сатириона, наруби его, потом свари и разотри в кашицу, чтобы получилась мазь, которой господин намажет там, где мазь должна действовать. Все запомнишь?

Джоан закрывает глаза. Повторяет про себя весь список.

– Запомню.

– Добавь ко всему, что уже знаешь, рагу из сердца вороны. Еще советуют робким юношам перед первой брачной ночью смазать жезл новобрачного желчью хряка.

– Желчью хряка? Это действует?

Поставница печально улыбается.

– Я знаю это только понаслышке, зайка моя. Понаслышке.

* * *

Данс получил разрешение провести ночь, только одну, в келье монастыря августинцев. К счастью, в этой келье была кровать – простая доска, накрытая тощим полотняным мешком с соломой. И каким-никаким одеялом.

Эту ночь Данс очень хотел посвятить сну. Он сделал для этого все. Молил Бога – тщетно. Молил святого Иосифа – тщетно. Потом даже, шепотом, спрятавшись под одеялом, обратился к дьяволу. Это было настоящим святотатством, ведь он находился в стенах монастыря. Но дьявол остался так же глух к его мольбе, как и Всевышний. Исчерпав все средства, Данс был готов обратиться с молитвой к Поставнице. Но удержался: если призывать дьявола кощунственно, то молиться Поставнице – смешно.

Из чего состоят ее букеты? Знай он хотя бы травы, сам собрал бы их по дороге. Дымок от этих отваров прогнал бы демонов одного за другим.

Перед самым рассветом, измученный бессонницей, Данс почувствовал, что глаза его закрываются по-настоящему. Наконец-то. Он уже проваливался в сон, как в глубокий колодец. Именно в эту минуту в дверь постучали. Уже пора было покидать монастырь.

Джоан Лидская прячется в недрах этого города, он это знает. Но он не станет искать ее в местах, пользующихся самой дурной славой. Что бы там ни говорил этот монах с нахмуренными бровями. Нет, не потому, что Джоан, по его мнению, добродетельнее. Но он знает, что она умнее. Данс должен действовать быстро, пока усталость не взяла над ним верх. И главное, он должен отыскать и поймать Джоан, пока ей не удалось снова бежать. Он силой отведет ее в аббатство, и пусть аббатиса делает с ней что хочет. Данс получит последнюю часть платы и покинет аббатство, не оглядываясь. За его спиной замкнутся тяжелые деревянные ворота, окованные железом. Бывший констебль сможет наконец уйти с чувством выполненного долга.

Тогда, если немного повезет, к нему вернется сон.

* * *

Наступает самый тихий час ночи. Мы собираемся в каминной вокруг единственной свечи. Элинор, Роза, Миллисент, Лавиния, Мэри и я, все мы здесь. Прошло много дней, и наши страхи улеглись. Мы смогли собраться с духом, чтобы преодолеть последние тревоги и ослушаться аббатису. Скамья, на которой обычно сидела Джоан, пуста, но я сижу рядом. Может быть, я ошибаюсь, но мне чудятся сквозь сумрак искры вызова в глазах у всех. Мы чувствуем, что возобновили давнюю традицию.

Я собрала сестер с целью поговорить о Джоан. Пусть они вообразят ее странствия, это скрасит нашу унылую жизнь. К несчастью, речь сама собой заходит об аббатисе. Тут Лавиния бросает с горечью:

– Я не могла себе представить, что ее обращение может стать еще хуже. Я думала, мы уже познали худшее.

– Да, душа у нее очерствела, – говорит Роза.

– Окаменела.

– Она всегда была строга, но после бегства Джоан в ней не осталось и той капли человечности, какая была прежде.

Миллисент спрашивает меня:

– А эти слухи – правда?

– Какие слухи?

– Говорят, она разослала по всей стране людей на ее поиски.

– Хоть аббатство и богато, у аббатисы не хватит средств, чтобы содержать армию доблестных воинов.

Я слышу тихий смешок. Узнаю его: так смеется Мэри.

– И потом, поверьте мне, никто никогда не поймает Джоан живой.

Кажется, я сболтнула лишнего. Боюсь, как бы сестры не вообразили Джоан попавшей в руки убийцы. И я добавляю, чтобы их успокоить:

– Джоан слишком проворна, чтобы ее могли изловить. Слишком хитра. Но если случится худшее, у нее хватит силы воли не дать вернуть себя сюда.

Лавиния продолжает:

– Аббатиса с каждым днем все злее. Вчера кто-то видел, как она ударила Кледвин. Прямо в лицо… Якобы Уинифрид была недовольна ее работой.

– Это правда, – впервые подает голос Мэри. – Можно подумать, что бегство Джоан ее унизило. И с тех пор она мстит. Дьявол угнездился в теле этой женщины.

Я слышу шелест ткани. Это сестры крестятся.

– Если бы Бог мог послать ей знамение, – добавляет Мэри.

– Какое знамение? – спрашивает Элинор.

– Выразить ей свое неодобрение.

Мы долго молчим. Потом Миллисент произносит вслух то, о чем думаем мы все:

– Что сделала бы Джоан на нашем месте?

Я отвечаю ей:

– Я часто задавалась этим вопросом, Миллисент, очень часто… Я не знаю, что сделала бы Джоан. Но, кажется, знаю, что сделаю я.

* * *

У Данса голова идет кругом. Джоан Лидская в Лондоне, думает он, но Лондон перенаселен, все улочки так и кишат самыми разными лицами. Там, где навстречу не спешат полсотни мужчин вперемешку с полусотней женщин, приходится сторониться, уступая дорогу упряжке мулов. Когда бывший констебль Данс не рыщет по улицам, он ищет покоя за городскими стенами, например на дороге в Шордич, что ведет в приют Святой Марии. Оставшись один, он достает из котомки глиняное лицо, слепленное самой Джоан, и долго на него смотрит. Он твердо знает одно: постоянно упражняя глаза, постоянно изучая эту маску, он сумеет узнать Джоан мгновенно. Ему хватит секунды. Даже если он толкнет ее случайно на улице и взглянет лишь мельком, все равно не сможет не узнать по чертам ее лица.

Возможно, он ошибается. Да что с того – главное, что он убеждает в этом себя. Вот он убирает маску в котомку и возвращается вновь потягаться с сердцем города через ворота Бишопсгейт. Но когда оказывается в густой толпе, уверенность идет на убыль. Есть тысячи Джоан в стенах Лондона, сказал ему коротышка с одной рукой. И он был прав. Каждая женщина, повернувшаяся к нему спиной, может быть убегающей Джоан.

С утра до вечера Данс кружит по городу, упорно превозмогая усталость. Он минует монастырь августинцев, Олдгейт, церковь святого Олава, святого Петра, Биллингсгейт и мост, Олд-Фиш-стрит и монастырь доминиканцев. А потом, после короткой передышки, снова по кругу – ни дать ни взять, ночной сторож, заблудившийся средь бела дня. С красными от бессонницы глазами он похож на слепого, а то и на привидение. Прохожие сторонятся, уступая ему дорогу. Данс идет напролом: в иные дни он не видит Джоан нигде, как будто пелена застилает глаза. А бывает, ее лицо мерещится ему повсюду, словно липнет ко всем встречным женщинам, молодым и старым, не различая ни возраста, ни роста.

Он уже готов опустить руки. Ему хочется бежать из большого города, не оглядываясь, пуститься в путь, снова ехать верхом день и ночь, чтобы в последний раз явиться к аббатисе и признаться в своем поражении – как вдруг он, кажется, узнает знакомое лицо. Но это не лицо Джоан Лидской. Оно куда примечательнее: широченные щеки, красные, как кирпич.

– Мое почтение, Поставница.

– Ба, кого я вижу? Доброго денечка, констебль. Не ожидала встретить тебя в Лондоне. Ты добрался так далеко, чтобы у меня что-то попросить? Тебе сопутствует удача, благодари судьбу. Еще день, и ты уехал бы несолоно хлебавши. Я иду собирать манатки. Уже завтра возвращаюсь в родные края, в мое логово.

– Ты знаешь, Поставница, где я могу найти Джоан Лидскую?

– Ты упрямец, констебль. Так ее и не поймал? Я-то думала, ты сильнее. Как удается какой-то монашке ускользнуть от такого законника, как ты? Разве не должны все склоняться перед тобой?

– Прошу тебя, Поставница, я слишком устал. Или слишком стар, и у меня нет больше времени на пустые разговоры. Окажи мне эту милость: укажи, где она прячется.

– Понятия не имею, милый мой констебль. Не думаешь же ты, что твоя монашка укрылась у меня под юбкой?

Бывший констебль Данс вспоминает прежние времена, когда он без колебаний приподнял бы подол этой юбки своим жезлом. Жезлом констебля, которым он касался плеча виновных. Он озирается, видя вокруг толпу Чипсайда. Смотрит, как непрестанно мельтешат мужчины, женщины и дети, как мечутся куры, и жадные до корма, и пугливые. Он думает о том, как плывут облака, как катят без устали волны океана, как бесконечно сменяют друг друга дни и ночи. Ничто никогда не остановит этот бесцельный бег, даже арест Джоан Лидской.

– Ладно, не будем больше об этом, Поставница, дай мне только что-нибудь, чтобы я смог уснуть этой ночью.