Поставница права: бывший констебль Данс действует так, будто по-прежнему состоит на службе Его Величества. Если уж приносят клятву мировому судье – такая клятва на всю жизнь.
Уже много недель он колесит по королевству в поисках беглянки. Это все равно что искать блоху на теле овцы. Чтобы найти блоху, овцу надо остричь. Но чтобы остричь, надо еще поймать нужную овцу. Машинально, уже ни во что не веря, но без устали Данс расспрашивает всех, кого встречает. А когда думает, что имеет дело с ценным свидетелем, показывает ему глиняную маску.
– Это лицо вам никого не напоминает?
Каков бы ни был ответ, бывший констебль всегда аккуратно упаковывает маску, сначала в полотняный мешок, потом в шерстяное одеяло. Он носит маску с собой так же бережно, как нес бы реликвию в Кентерберийском соборе. Как знать, может быть, однажды Джоан Лидская станет святой? И тогда паломники потянутся со всех концов страны, чтобы приложиться к ее маске. Но с какой стати Джоан Лидская станет святой? За то, что обманула смерть? За это она, наоборот, будет гореть в аду.
Данс пока не поймал овцу, не нашел блоху, но он едет дальше. Минует Шеффилд, Ноттингем, Лестер и Нортгемптон. В Нортгемптоне одна женщина в трауре вспоминает странную процессию. Она помнит мужчину, маленького, но очень шустрого. Он отпускал соленые шуточки, а сопровождавшая его девушка держалась в стороне. Она не снимала капюшона, прикрывая лицо от ветра. Кажется, странная процессия направлялась в Лондон.
Как и предвидела Поставница, этой ночью Джоан почувствовала озноб. Потом у нее крутило желудок до самого утра. Через три дня пошла кровь. Студент-медик ни о чем не догадался. Или если догадался, то ничего не сказал. Он сохранил секрет, который Джоан ему не доверила. Так познается возлюбленный, думает Джоан.
Вот уже несколько дней она работает на Поставницу, у которой теперь свой маленький прилавок с травами и порошками в сутолоке Чипсайда. Когда Джоан сообщила старой Марте, что уходит, та была недовольна. Она качала своей большой головой справа налево все медленнее. Маленькие глазки совсем исчезли в складках плоти, как две горошины перца в тесте.
– Ладно, Джоан, как скажешь. Я тебе помогла, но ты вольна бросить меня на произвол судьбы. Найду кого-нибудь другого. Тебе, конечно, не хочется всю жизнь провести рядом со шматом прогорклого масла. Ты заслуживаешь лучшего, а? Ступай, неблагодарная, я тебя не держу. Только не приходи ко мне, если будешь нуждаться в помощи. И передай привет твоей подруге, этой старой ведьме с обвислым лицом.
На Чипсайде, рядом со шматами масла и живыми курами, Поставница предлагает свой выбор трав. Одни жительницы Лондона смотрят на ее букетики с недоверием, другие с интересом склоняются над разложенными на прилавке редкостями. Тут и стручки кардамона, и толченый мацис, иссоп свежий и сушеный, тмин и даже корень галангала.
– Нет ничего лучше к жареному гусю, зайка моя, – воркует Поставница на ухо той, что с удивлением рассматривает ее ассортимент. – Толченые хлебные корки, корица, имбирь, уксус, ложка соли с горкой и этот корешок галангала. Пальчики оближешь.
Другим же покупательницам, которые задерживаются у прилавка, будто бы интересуясь чабрецом, Поставница показывает другой, секретный товар. Она объясняет им намеками, чего женщина вправе ждать от этих смесей, зашитых в полотняные мешочки. Джоан смотрит, как она работает. Ей удивительно, что эта темная деревенщина, которая даже порой ведет себя как животное, может выказывать такую ловкость. Как ей удается быть одновременно обходительной и хитрой?
– Вот что нужно клиентуре Чипсайда. Умение и честность. Не будь я честна, Джоан, ты бы завтра же увидела мою голову насаженной на пику, как головы тех заговорщиков, что хотят смерти короля Эдуарда.
Джоан пытается представить, как странное лицо Поставницы на конце пики раскачивается и колышется от ветра, словно алый стяг.
– Но у меня есть и другая клиентура, к которой надо относиться особо бережно. И вот тут-то твой выход, Джоан. Для мегер с Чипсайда сойду и я, но для аристократов, таких как Полтни или Невиллы, я, этакая лысая медведица, не гожусь. Надо полагать, я их пугаю.
В считанные дни Джоан становится личным эмиссаром Поставницы. Вдали от живых кур Чипсайда она ходит по лондонским улицам, ближе к крепостной стене, и стучится в двери домов, где живут знатные семьи. Она избегает парадного входа и делает крюк, чтобы подойти к входу для слуг. Оказавшись перед этими великолепными дамами, она заставляет себя забыть, что ее зовут Джоан и ее семья Лидс тоже принадлежит к ветви знати. Ветви, конечно, обедневшей, но не поверженной.
Она ведет себя смиренно. Играет роль, выученную за долгие годы, когда была простой монашкой. Аббатство было в ту пору школой невинности, и сегодня Джоан пригодились его уроки. Она говорит о своих травах так, будто сама ничего не понимает в их действии. Леди Перси или леди Шеффилд, герцогини и графини, – они-то знают, о чем речь, и это главное. Им нравится думать, что эта наивная девушка, очень вежливая, но такая простушка, едва сознает смысл собственных речей. Их это утешает. Будто бы и нет греха.
– Как вас называть, мисс? – спрашивает ее однажды графиня Ричмонд.
Джоан застигнута врасплох, как будто мировой судья вошел в помещение, чтобы препроводить ее в тюрьму. Ей страшно, что вот-вот появится преследующий ее констебль. Она никогда его не видела, но представляет его острое лицо и обрамляющие его волосы, подобные крыльям ворона. Она отвечает:
– Роза, мэм. Зовите меня Розой.
Она не знает, вправду ли необходима эта предосторожность. Имя Роза само собой пришло ей в голову, вспомнилась подруга, эта простушка-шотландка, у которой слезы всегда были наготове.
– Хорошо, Роза. Знайте, я очень довольна. Вы можете сказать это той, что вас послала.
Графиня торжественно вкладывает монету в руку Джоан. Так эти дамы подают милостыню, думает та: будто бы это жест огромной важности. Монеты пополняют весьма скромное жалованье, которое Поставница выплачивает ей нерегулярно. Джоан под именем Розы сумела со временем показать себя такой полезной и всегда такой вежливой с этими дамами, что монет становится все больше. Она уже научилась угадывать момент, когда графиня Ричмонд поднимется с кресла, скроется в соседней комнате, откроет ларец и принесет ей маленькое сокровище. В этот миг лицо дамы сияет. Оно дышит щедростью.
За несколько недель Джоан удалось то, что до сих пор казалось невозможным. Она накопила небольшую кубышку. Она так долго носила платье бенедиктинки, что и вообразить себе не могла даже две серебряные монеты рядом.
– Спасибо, Джоан, – говорит ей Поставница. – Благодаря тебе моя торговля в Лондоне удалась на славу. То, что платят мне знатные дамы из дворцов, с лихвой возмещает то, что дают, ворча, мегеры с Чипсайда. Я смогу вернуться к себе в деревню как принцесса. Буду принцессой с красными щеками.
Скорее, с обвислыми, думает Джоан.
Торговля удалась не у одной Поставницы. Каждый вечер после обхода больших домов под крепостной стеной Джоан достает из рукава монеты, полученные от столь добродетельных знатных дам. Она прибавляет их к своему жалованью. Когда удается разложить в ряд на столе не две, а два десятка серебряных монет, Джоан складывает их в полотняный платок и завязывает его уголки. В тот же вечер, глядя, как пламенеют кудри ее любовника в свете маленькой свечи, она звенит своим узелком.
– Возьми, Эдвин, это тебе.
Молодой человек протягивает руку, он удивлен тяжестью мошны, такой небольшой на вид.
– Это в благодарность за твое гостеприимство.
– Я беден и мало что могу предложить гостю.
– Ты ошибаешься. И это еще не все. На эти деньги ты снова поедешь в Париж. Пойдешь к докторам и попросишь их еще раз тебя выслушать. И теперь уже не побоишься пойти на публичный экзамен. Ты поразишь их своими знаниями. И главное, они поймут, что вскрытие больше не тайна для тебя. Ты вернешься в Лондон доктором медицины.
– Если я сделаю, как ты говоришь, Джоан, если уеду, ты согласна меня ждать?
– Я буду ждать тебя здесь.
Джоан в последний раз смотрит на его кудри. Сохранится ли их пламенный цвет, когда он вернется? Эдвин, задумавшись, взвешивает на руке маленький узелок. А Джоан задувает свечу.
Бывший констебль Данс смотрит на пучок засушенных трав, подаренный Поставницей. Еще несколько дней назад он мог назвать его букетом. Сегодня не осталось почти ничего, последний стебелек осыпается под его пальцами. Поставница странная женщина, ей самое место в аду, но надо признать, что ее снадобья делают свое дело. Теперь, когда эти травы развеял ветер, неужели бывший констебль Данс снова потеряет сон?
Но сейчас Данс смотрит на маленького однорукого человечка. Он так заворожен его ловкостью, что позабыл о бессоннице. Одной рукой коротышка разнуздывает свою старую вьючную лошадь, складывает вожжи и аккуратно убирает их на место, успевая еще и грызть овсяную лепешку.
– Я все могу делать одной рукой, друг мой. Мы с моей левой рукой потеряли друг друга из виду давным-давно. Она пошла своей дорогой искать себе приключений. Та еще шельма. Но она не промах, я за нее не тревожусь. А я тоже не промах и тоже шельмец. Я обхожусь без левой руки так давно, что уже и не вспомню, как жил с ней. То-то, наверно, был неуклюж. Еще одна рука – лишняя рука. Как ты думаешь, констебль?
Бывший констебль Данс отвечает медленно, голосом человека, проделавшего долгий путь.
– Я ищу Джоан Лидскую. Бенедиктинку, бежавшую из аббатства несколько месяцев тому назад.
Фергюс хмурит брови, как будто внимательно рассматривает одно за другим все слова, которые услышал. Данс замечает, что морщины у него на лбу спускаются к щекам и потом переходят в морщины на шее.
– Констебль, ты напоминаешь мне того парня, что искал единственного праведника в проклятом городе. Эту байку не найти в Библии, так ведь?
– Точно.
– Значит, надо молить Бога. Другого выхода я не вижу.
– А я вижу. Мне говорили о коротышке, у которого не хватает одной руки.
Фергюс смеется, и его смех по обыкновению звенит бубенчиком.
– Какая связь между одноруким карликом и бенедиктинкой, констебль?
– Их обоих видели близ Нортгемптона. Они ехали в этом направлении. Прямиком к Лондону.
Фергюс пожимает плечами.
– Ты целишься не в ту дичь, констебль, я еду в противоположную сторону.
– Вот именно, ты возвращаешься из Лондона. Это значит, что ты там был.
– Может быть, а может, и нет. На самом деле, я просто шляюсь там и сям вокруг Нортгемптона. Но обрати внимание, я один.
Данса вдруг одолевает усталость. Почему все эти люди молчат или лгут ему? Неужели они думают, что он не раскусит их ложь – он, бывший констебль, которого не проведешь? И кому понадобилось защищать беглянку Джоан Лидскую?
– Как тебя зовут?
– Фергюс, констебль. А его – Вильгельм Завоеватель.
Данс бросает взгляд на старую клячу.
– Он очень устал, твой Вильгельм.
– Усталость грозит всем в подлунном мире, констебль.
– Не могу с тобой не согласиться, Фергюс.
Данс снова думает о предстоящей ночи. Это будет бессонная ночь. Вот если бы снова встретить Поставницу.
– Послушай меня, Фергюс, меня навели на след коротышки с одной рукой между Нортгемптоном и Лондоном. Провидение мне благоволит. Теперь, когда я тебя нашел, я не упущу этот шанс. Помоги мне найти Джоан.
– Констебль, ты заблуждаешься. Коротышек с одной рукой легион. Лично я знаю одиннадцать. Со мной будет двенадцать, это только между Нортгемптоном и Саффолком. Двенадцать, как апостолов. Эдмунд, у которого большие ноги. Ллевелин, который всегда молчит. Брейт, Крапчатый, он был кузнецом. Уильям и Роберт, они никогда не расстаются. И три Джона: Большой, Маленький и Толстый. И еще…
– Довольно, Фергюс. Скажи мне лучше, в Лондоне ли она. И угрожает ли ей опасность. Я хочу ей только добра.
Опасность? На миг Фергюс задумывается, правду ли говорит констебль. Хочет ли он добра Джоан? Заслуживает ли того, чтобы открыться ему? Фергюс всматривается в глаза Данса. Пытается уловить в них искру честности и чистосердечия. Но читает только глубокую усталость. Этот человек совсем выбился из сил, думает Фергюс. Он заслужил отдых. Все мы заслужили немного отдыха.
– Я ничего не знаю, констебль. Езжай в Лондон, если хочешь, ты найдешь там тысячи Джоан. И в конце концов все равно повернешь назад.
Фергюс в последний раз кусает овсяную лепешку. Челюсти его работают быстро-быстро, придавая ему сходство с умненьким грызуном. Потом все так же ловко Фергюс приподнимает шапку в знак прощания.
Перед отъездом на континент Эдвин рассказал Джоан легенду об императоре Фридрихе II, наследнике рода Гогенштауфенов, правителе с дурной репутацией. Теперь, когда возлюбленный уехал, эта легенда не дает ей покоя. Давным-давно император Фридрих задал великолепный пир двум неизвестным. Неизвестные дивились такой щедрости. Но они не знали ее истинной причины. После пиршества император приказал одному из двух гостей лечь спать. Второго же он силой увел на охоту. Наутро Фридрих II велел придворному хирургу вскрыть обоих неизвестных, чтобы осмотреть содержимое их желудков. Так он смог сделать вывод, что пищеварение куда лучше после ночи крепкого сна.
В этот час Эдвин, должно быть, уже на палубе корабля, где-то между Англией и берегами Нормандии. Морской ветер треплет его пламенеющие кудри. Если только бедный парень, плохо переносящий качку, не исторгает в море содержимое своего желудка. Лучше ли работает пищеварение, когда тебя качает на волнах?
Как они и договорились, Джоан ждет в Лондоне возвращения своего милого студента-медика. Большую часть времени она проводит на верхнем этаже его домика, при свете единственной свечи, пригнувшись, чтобы не стукнуться головой о потолок. Днем она ходит в богатые дома. Здоровается с герцогинями, маркизами и их фрейлинами, приседая в самом изысканном реверансе. Она предлагает им ассортимент сушеных трав и разноцветных порошков. Когда она возвращается в свой домик, две-три монеты благородного металла звенят в складках ее платья.
Тебя ищет один человек, сказала ей Поставница несколько недель тому назад. Некто Данс, бывший констебль, действующий так, будто он по-прежнему состоит на службе Его Величества. Если только не на службе аббатисы…
Пробираясь по узким улочкам Лондона к дому какой-нибудь аристократки, миссис Перси или миссис Шеффилд, Джоан вспоминает предостережения Поставницы. Она думала, что забыла аббатису. Ее суровое лицо почти стерлось из памяти. Остался только рисунок губ. А следом за ее лицом исчезали лица настоятельницы и старухи Уинифрид. Хватило одного слова Поставницы, чтобы воскресить в памяти их все. Иногда ночами аббатиса появляется в изножье постели Джоан, там, где любит иногда сидеть Эдвин в костюме Адама. Аббатиса, наоборот, одета с ног до головы. Монашеский плат и капюшон полностью скрывают ее лицо. Вместо него черная дыра. Из этой черной дыры звучит голос:
– Ты поймешь потом…
Уже много месяцев Джоан наслаждается свободой вне стен аббатства. Она хочет исследовать один за другим все этапы свободы и наслаждения. Их впереди еще немало. Но у Джоан предчувствие. В тот день, когда она исчерпает все наслаждения, придет кто-то и скажет ей:
– Ты поймешь потом.
Кто-то ищет ее, кто-то идет по ее следам. Это значит, что аббатиса раскрыла обман. Она допросила сестер. Или одна из них сама ее выдала, чтобы избежать наказания кнутом и долгих недель уединения. Ту, что ее предала, надо, конечно, простить. Жизнь в аббатстве строится на предательстве. Доносить на чужие пороки, даже самые незначительные, – для иных верх добродетели.
Джоан просит Поставницу описать ей того, кто ее преследует.
– Что ты хочешь от меня услышать, зайка? Я описала его тебе, как могла. Бывший констебль, очень усталый. Как будто изнеможение преследует его. Он по натуре очень спокойный, однако упорный. Он не будет спешить, но если он этого хочет, то непременно тебя найдет.
– В таком случае у меня нет никакой надежды.
– Не надейся убегать от него всю жизнь. Зато ты можешь надеяться столкнуться с ним однажды лицом к лицу. Вот тогда не упусти свой шанс.
– Какой шанс?
– Придет время – поймешь.
Лицо Поставницы колышется, потом мало-помалу замирает. Джоан уже достаточно хорошо изучила эту женщину и знает, что такая неподвижность у нее – признак печали.
– Джоан, малышка моя, мое пребывание в Лондоне подходит к концу. Скоро я соберу вещички. Я оставлю тебе достаточно трав, чтобы ты еще могла снабжать ими дам из богатых кварталов. Ты будешь работать на себя. Лето пролетело, как полет стрижа. Зиму и осень я предпочитаю проводить дома.
– Значит, я останусь одна.
– Я за тебя не тревожусь, зайка моя, у тебя есть голова на плечах. И я знаю, что, якшаясь со знатными семействами, ты завязала хорошие знакомства. Я ошибаюсь? Не только с дамами-аристократками, но и с господами, молодыми господами и постарше, ручаюсь… Если констебль доберется за тобой сюда, эти мужчины сумеют тебя защитить. Верно говорю тебе, зайка, никто и ничто не заставит тебя вернуться в аббатство.
Лицо Поставницы вновь приходит в движение. Щеки колышутся, как складки занавеса. Грусть прошла, она была мимолетна. Джоан думает о ее словах. Никакие силы не заставят ее вернуться в келью, ни в аббатстве, ни где бы то ни было. Она надеется, что пророчество Поставницы так же надежно, как ее снадобья.
Проходит неделя за неделей, и Джоан все лучше узнает богато изукрашенные лондонские дома, принадлежащие состоятельным семьям. Иногда это жилье четы зажиточных купцов, иногда знати, чьи имена сами по себе звучат как украшение. Каждое из этих аристократических семейств считает себя выше всех остальных. Саффолк превыше всего, Ричмонд превыше всего. Но все любят напоминать, что их связывает незримая нить родства. Каждый герцог – кузен другого герцога. И так, от одной ветви к другой, можно добраться до короля Эдуарда II Английского. Эдуарда Карнарвонского, сына Эдуарда Длинноногого[44].
Джоан ходит по улицам, узнает большие двери, поднимается по лестницам, ее проводят в комнаты, где взгляд едва достигает потолка. Высоких узких окон в этих длинных залах недостаточно, чтобы впустить бледный лондонский свет. И вот, чтобы разогнать сумрак, приносят множество свечей, за которыми постоянно следят слуги. Близ Даугейта дом Дерби; у Ньюгейта дворец семейства Шеффилд; напротив, ближе к Олдгейту, особняк Невиллов. Еще дом на Ломбард-стрит, где живет лорд-мэр, а дальше Нортумберленд-Инн, там обосновалась знатная семья Перси. Везде Джоан представляется скупо: она-де от Поставницы.
Та говорила ей:
– Не называй вещи своими именами, это неуместно. Лучше ходи вокруг да около. Женщины, которые будут тебя принимать, поймут без труда. Эти дамы, мои клиентки, и не захотят услышать больше. Если уж непременно надо сказать слово, никогда не говори верного.
– Как это?
– Никогда не говори точного названия. Выбери лучше что-то близкое. Поняла, зайка моя?
Джоан знает, как одни слова подменяются другими. Она вспоминает, как читала Песнь песней, когда была в аббатстве. Аббатиса учила ее, что «возлюбленный мой протянул руку свою, и внутренность моя взволновалась» на самом деле значит «Бог явился с небес, и душа моя воспарила».
– Я поняла. Вместо «настой» я говорю «нектар». Вместо «ребенок» говорю «плод». Вместо «крови» говорю «хорошая новость».
– Я знала, что могу на тебя положиться.
– И говорю «палец Бога» вместо «член мужчины».
Зардевшееся лицо Поставницы колышется сильнее обычного. Когда это волнение немного успокаивается, Поставница добавляет:
– Самое трудное в моем деле – быть точной, не произнося слов. Когда надо описать свой товар, например. И, конечно, когда приходит время рассчитаться и положить в карман деньги. Запомнишь?
Джоан кивает. Она все помнит. Она точно знает, что нужно каждой клиентке: для дома у Даугейта – василек, для дома у Ньюгейта – мякоть горькой тыквы…
Визиты к знатным дамам становятся все чаще. И когда Джоан под именем Розы принимают в гостиной, она задерживается там с каждым разом все дольше. Наступает день, когда ей даже предлагают сесть. Это так неожиданно, что Джоан, растерявшись, думает, что ее просят сесть на пол. Но нет, хозяйка дома указывает ей на скамью.
Джоан вскоре понимает, что ее знатные клиентки, собираясь вместе, иногда говорят между собой о Розе, которая работает у Поставницы. Эта Роза такая скромница, но до чего ж умница. Такая учтивая, но до чего живая. И такая чистая душой. Она как будто вообще ничего не знает о содержимом своей корзинки. Пажитник, ромашка, лапчатка, живучка, жимолость… Иные дамы считают невинность Розы невинностью девственницы, воспитанной в монастыре, из которого она до сих пор не вышла. Меньше таких, что полагают невинность Розы обманчивой. Для них она похожа на те деревянные коробочки, расписанные цветами, в которых содержится порошок, возвращающий старикам утраченную мужскую силу. Коробочки ведь тоже выглядят так невинно.
Но, споря о невинности Розы, дамы из знатных семейств согласны в одном. Все они удивляются широте ее познаний. Юная Роза знакома со Священным Писанием, она цитирует его без ошибок, похоже, знает большие куски наизусть. Она очаровала леди Перси, прочитав без запинки все стихи Песни песней Соломона. Знает она также теологию и теорию музыки. Может поддержать разговор со школяром, просвещенным в свободных искусствах.
Джоан догадывается, что ее маска Розы хрупка. И она по-прежнему исключительно учтива. Она не хочет никого беспокоить, иногда даже отказывается сесть и откланивается, как это сделала бы любая торговка. Однако знает она куда больше простой торговки. Как и предвидела Поставница, к собранию дам все чаще присоединяются мужчины. Им тоже любопытно разглядеть это личико вблизи. Они оценивают ее. Сравнивают реальную Розу с легендой, которая уже ходит о ней. Как правило, они предпочитают Розу реальную Розе из легенды. И этот небывалый подвиг укрепляет ее славу.
Джоан неведома гордыня. Она была неведома ей и во времена аббатства. Ей хотелось изведать пороки, перечисленные Фомой Аквинским, чтобы узнать их изнутри. Но ее никогда не привлекал грех тщеславия. Это порок с горьким вкусом, жалкий порок, годный разве что для аббатисы. Теперь, когда молва о ней летит от дома к дому, Джоан ничуть этим не гордится. Наоборот, опасается. Как знать, не дойдет ли легенда до ушей констебля, который ее преследует.
Трудно, однако, остаться незаметной, когда мужчины так и рвутся с ней познакомиться. Джоан продолжает думать о своем возлюбленном студенте. В деревянной коробочке, расписанной цветами, она хранит прядь его пламенеющих волос. Она освежает свои воспоминания каждую ночь, вспоминая то из одной Притчи, то из другой.
«Как птица, покинувшая гнездо свое, так человек, покинувший место свое»[45].
Или же отрывок из Песни песней, так хорошо ей знакомый:
«Возлюбленный мой протянул руку свою сквозь скважину, и внутренность моя взволновалась от него»[46].
Но поддаться чарам другого – красивого мужчины в кожаном плаще – не будет преступлением. Это не грешно, если возлюбленный так далеко, а до красавца легко дотянуться рукой. Джоан не может быть одновременно где-то там с Эдвином и здесь с красавцем. Если она поддастся чарам красавца здесь, Эдвин никогда не узнает о ее измене там.