Аббатиса соблаговолила распорядиться об окончании моей епитимьи. Я провела несколько недель одна в келье, чтобы показать всем сестрам, до какой степени я грешна и как усердно каюсь. Я не смею сказать аббатисе, что привыкла к этому новому одиночеству. Даже вошла во вкус. Мне совсем не хочется возвращаться к остальным. Я не горю желанием снова петь с ними песнь Симеона.

Даже темнота и безмолвие стали мне приятны. Я могла проводить львиную долю моих дней и ночей, воображая странствия Джоан Лидской вне стен аббатства. Может быть, она уже за морем? В далекой стране, где встретила принца? Конные рыцари бьются за нее, звеня мечами о доспехи. Этого я тоже не открою аббатисе.

Выйдя из одиночной кельи, я убеждаюсь, что жизнь в аббатстве не изменилась. Меня это не удивляет, ведь жизнь здесь – вечное повторение. Только преступление или порок вносят новизну. Но еще я убеждаюсь, что черты аббатства стали отчетливее, как будто все усугубилось с течением времени. Тишина теперь гуще, стены толще, камни холоднее и тверже. Дерево потемнело, а свечной воск пахнет более едко. Старуха Уинифрид кажется мне еще старее. Гарриэт еще больше похожа на сову.

Миллисент стала еще боязливее, а Роза проливает еще больше слез.

Увидев аббатису при свете дня, я убеждаюсь, что ее губы сжались еще плотнее. Кажется, ни одного слова не вырвется больше из этого рта. Кроме слова «нет», коротенького и острого, как гвоздь.

Сестры по-прежнему соблюдают устав святого Бенедикта. В обычное время этот закон нейтрален, он лежит в основе течения жизни. Но что-то подсказывает мне, что он тоже усугубился. Стал тяжким ярмом. До сих пор бенедиктинки добровольно следовали ему для спасения души. Теперь же аббатиса применяет его как закон, суровый и беспощадный. Окаменели лица, исчезли редкие улыбки. С уходом Джоан аббатиса лишилась той, что привносила спасительное противоречие. А кто теперь сумеет возродить в аббатстве хоть немного аппетита к жизни?

Покуда радость жизни не вернулась, я иду вместе с сестрами на последнюю службу дня. К их голосам я присоединяю свой голос, охрипший за месяцы молчания.

Эхо сорока голосов еще долгую минуту звучит между стрелками свода и наконец стихает.

* * *

Джоан не отправилась в далекую страну и встретила она не принца, а юного студента, который вернулся в Англию, бросив учебу. Она не переплыла море, но пересекает город по людным улицам до Чипсайда. Там ждет ее пожилая женщина по имени Марта, у которой она работает. У Марты полное круглое лицо, а глаза на нем как два черных зернышка, такие маленькие, что не видно белков. Марта постоянно качает своей большой круглой головой справа налево. С помощью Джоан она продает куриные и утиные яйца, соленое масло и чеширский сыр. Джоан часто задавалась вопросом, как ей удается доставлять сыр из такой дали. Но она заметила, что и на других прилавках Чипсайда лежат продукты со всех концов страны. Может быть, их везут в Лондон на лошадях такие же однорукие мужчины, как Фергюс.

– Мое масло прогоркло, – говорит Марта. – Мне кажется, оно портится быстрее, чем у других. Ты можешь объяснить мне это, Джоан? Почему масло портится у меня, а не у этой стервы Петрониллы? А ведь это было хорошее, честное масло.

Она сокрушается над своим прогорклым маслом и качает головой все быстрее, оплакивая его. Кто виноват, что ее масло прогоркло? Плохая погода или дьявол.

– Если хочешь спасти свое масло, вымой его чистой водой и заверни в лист кудрявой капусты, – говорит чей-то голос.

Марта вскакивает, сердито хмурясь.

– Кому какое дело?

Она озирается, но не знает, к кому обращаться. Откуда этот голос?

– Я говорю это, чтобы оказать тебе услугу. А утиные яйца заверни в листья крапивы.

Голос приближается. По другую сторону прилавка, заваленного мешками с зерном и сушеными травами, стоит женщина с красным лицом. Кожа странно колышется на ее щеках.

– О, кого я вижу? – говорит Поставница. – Джоан, зайка моя. Моя маленькая беглянка…

Джоан краснеет, метнув на Поставницу сердитый взгляд.

– Ты все та же Джоан, какой я тебя встретила. Твое лицо все время меняется, то краснеет, то белеет, любо-дорого посмотреть. Оно стало краснее моего, а это что-то значит.

Поставница подходит к Джоан и, раскинув руки, одним движением прижимает ее к своей огромной груди.

– Я счастлива видеть тебя снова. Расскажи мне, каким ветром тебя занесло на Чипсайд, зайка моя.

Джоан не хочется, чтобы на рынке слышали, как ее называют «зайка», как не хотелось, чтобы ее называли «милочка». Она всегда остерегалась произносить фамилию семьи Лидс, назвала только Эдвину, к которому прониклась доверием. И уж совсем ни к чему, чтобы женщины с рынка, и особенно Марта, видели в ней беглянку.

– Отойдем подальше, – говорит она.

Оказавшись вне досягаемости любопытных ушей, Джоан рассказывает Поставнице о своих странствиях. Она обходит молчанием некоторые подробности, которые останутся известны ей одной. Поставница добрая женщина, но о том, что происходило ночами под соломенной крышей усадьбы дяди Кларенса, ей знать не надо. Зато Джоан подробно описывает долгий путь в компании однорукого коротышки. Шеффилд, Ноттингем, Лестер, Нортгемптон и наконец высокие ворота Лондона.

– Я знаю немало коротышек, – говорит Поставница. – Встречала я на своем веку и одноруких. Но только один однорукий коротышка на моей памяти способен проделать долгий путь, чтобы привезти в Лондон живого гуся. Его зовут Фергюс.

– Это он и есть.

Потом Джоан рассказывает про узенький домик, про студента-медика с пламенеющими волосами.

– Ни слова больше, зайка моя. Ты влюбилась в эти кудри и голубые глаза. Я ошибаюсь?

– Ты не ошибаешься.

– А этот парень, в недалеком будущем врач, внимательно тебя осмотрел?

– Очень внимательно.

Дряблая кожа Поставницы удовлетворенно колышется.

– В добрый час, Джоан. Весна в Лондоне во многом твоя заслуга. Это ты ее привела.

– Что ты хочешь сказать?

– Говорят, от удовольствия влюбленных женщин цветут фруктовые деревья. Зеленеют листья и тают тучи в небе.

– Я, наверно, не единственная вкушаю удовольствие в таком большом городе.

– Конечно нет. Но судя по цвету твоего лица и блеску твоих волос, ты одна из самых счастливых. Он умелый?

– Очень умелый. И очень разговорчивый, но со временем научился и молчать.

– Знатная свадебка, такие я и люблю.

– Но мы не женаты.

– Подумаешь, дело какое, Бог подождет, – говорит Поставница. – Подождет и поймет вас.

– Долго ждать он не сможет, – отвечает Джоан.

Поставница снова щурит глаза. Она внимательно смотрит на Джоан. Оценивающим взглядом окидывает ее живот.

– Еще слишком рано, ничего не видно, но кровь больше не идет.

Поставница понижает голос.

– Скажи мне, Джоан, для тебя это хорошая новость?

– Должна быть… Но нет.

Разговор продолжается шепотом.

– Еще есть время решить. Существуют разные способы. И у меня есть травки, ты же знаешь.

* * *

– Конечно, есть способы, – продолжает Поставница в полный голос, когда они с Джоан укрылись под низким потолком верхнего этажа в доме Эдвина. – Первым делом можно сразу поставить женщину на ноги. Но сейчас, понятное дело, слишком поздно. Я научу тебя маленьким хитростям на будущее, дочка.

– Договорились.

– Лучшие лечебники советуют женщине прыгать повыше. А в иных рекомендуется и падать. Или, если возлюбленный согласен помочь, он может нанести несколько ударов в живот. Только надо очень тщательно выбрать место, способ и рассчитать силу. Бывает, что от шума ребенок испаряется и возвращаются крови. Также и от приступа гнева. Но надо еще найти причину разгневаться. Говорят еще, что действенное средство – слезы, но среди матерей семейств так много плакс, что я в этом сильно сомневаюсь.

Задумавшись ненадолго, она продолжает:

– Рекомендуется чихать. Чихание очень действенно, если прибегнуть к нему достаточно рано, а это не твой случай, красавица. Советуют использовать для этого перо или соломинку. Засунуть поглубже.

– Засунуть?

– В ноздрю. Надо чихнуть верхней частью, чтобы вызвать чихание нижней. Ну вот, это механические способы. Теперь поговорим о травах. Тут за дело берусь я.

Она достает из мешка плетеную корзинку в форме полумесяца.

– У меня всегда есть при себе все, что нужно хорошей клиентуре. За этим я и прихожу на Чипсайд в это время года. Я ведь не только брожу по равнинам Йорка, как призрак в поисках могилы. Меня наверняка найдешь на Чипсайде с наступлением весны. И даже иногда, ночью, если не боюсь напугать прохожих, прокрадываюсь к домам кое-каких богатых семей.

Лицо Поставницы колышется от гордости.

– Богатым-то в этих делах нужно то же, что и бедным. Корень пажитника действует одинаково в утробе и нищенки, и принцессы.

Она достает из корзинки мешочек.

– Вот он, пажитник. Что еще нужно? Петрушка, ромашка, душевик, зернышко лапчатки, майоран. А потом? А, вот, свежий венерин волос, сколопендрий, огуречник, анхуза, жимолость. Для разных женщин рецепты разные. Может быть, ты предпочитаешь белоус и аир, семя лебеды? Два скрупула полбы, два скрупула мирры, четырнадцать зернышек имбиря, можжевельник, семь зернышек пиона. И побольше меда. Иначе настой горчит.

Хорошенько перемешав все ингредиенты, Поставница разбавляет смесь водой до почти светлого раствора. И наконец добавляет мед. Джоан подносит стаканчик к носу и морщится.

– Что, еще меду, зайка моя? Время епитимьи у тебя позади… Ты теперь городская женщина, тебе нужна сладость. Ну же, пей.

Джоан подносит стаканчик к губам. В конце концов, ничего страшного. Майоран и жимолость даже придают настою приятный вкус.

– Считай, тебе повезло. Иные женщины, занимающиеся тем же ремеслом, что и я, просто вводят даме в утробу семена капусты. Через естественное отверстие.

Джоан ставит пустой стаканчик.

– Готово дело. Этой ночью тебя будет немного знобить или ломить, будто съела что-то не то. А через три дня крови вернутся.

Она убирает мешочки в корзинку-полумесяц.

– А господин студент-медик будет посвящен?

– Еще не знаю.

– У тебя есть время подумать. Много лет доктора вроде него и женщины вроде меня ведут войну, которой не видно конца. Мне лучше уйти, пока он не вернулся, чтобы не смущать тебя, зайка.

Джоан сомневается, что Поставница сможет спуститься по стремянке.

– Да, еще кое-что, Джоан. Если вдруг убоишься Божьего суда, знай, греха на тебе нет. Ты неповинна в гибели этой маленькой души. Вся вина лежит на мне. А на мне их столько, что Всевышний уж точно когда-нибудь сжалится надо мной.

Поставница спускается на первый этаж и, пыхтя, говорит:

– Из-за всех этих дел с пажитником я чуть не забыла главное.

Впервые Джоан читает нечто серьезное на этом подвижном лице.

– Не сказать, чтобы это была хорошая новость. Тебя ищет один человек. Его зовут Данс, он констебль. Нет, не совсем, он бывший констебль. Но действует так, будто до сих пор им остается. Если я правильно поняла, он поступил в услужение аббатисе. В общем, это она тебя ищет. Наверняка хочет вернуть тебя поближе к себе, в аббатство.

Но я и так рядом с ней, думает Джоан. Я в аббатстве. Я ведь там на веки вечные. На кладбище, где и останусь. Как же в таком случае…

– Я тебя предупредила, Джоан. Будь осторожна. Я не думаю, что констебль пройдет по твоим следам до Лондона. Но как знать? Таким людям демон помогает.

Поставница открывает дверь и выходит из сумрака дома в сумрак улицы.

– Приходи ко мне на Чипсайд, Джоан. Мне тоже может понадобиться твоя помощь.

Большое тело Поставницы прокладывает себе дорогу в толпе и скрывается за углом.