Бывший констебль Данс внимательно смотрит на старуху. Много лиц повидал он на своем веку. Будучи констеблем, кого только не увидишь. Однажды он отвел в тюрьму мужчину, у которого нос вырос больше лица. Да еще этот нос был цвета свеклы.

Но у этой женщины самое удивительное лицо на свете, розоватое и зыбкое. Поражает не столько цвет, сколько мягкость кожи. Кажется, будто она никак не крепится к лицу, висит, словно великоватая одежда. Стоит этой женщине заговорить, ее кожа колышется под воздействием голоса. Данс не может отвести глаз от этого чуда.

– Ты меня не слушаешь, констебль.

– Зови меня Данс, так сойдет.

Уже несколько дней Данс не уточняет, что констебль он в прошлом. В конце концов, если его принимают за констебля, это может облегчить ему задачу. Дай Бог, чтобы мировой судья не бросил его в тюрьму за самозванство.

– Отлично, констебль, я буду звать тебя Данс. А ты можешь звать меня Поставницей. Так меня называют все в округе.

– Отлично, Поставница. Я наслышан о тебе.

– Моей славе далеко до славы Ланселота.

– Да, но и она однажды станет легендой. Говорят, ты творишь чудеса.

– Это не я творю чудеса, Данс, это травы. Если бы ты захотел, я могла бы вернуть тебе молодость.

Данс закрывает глаза. Если он будет отвлекаться на движения кожи этой странной женщины, то не сможет довести свои поиски до конца.

– Кто тебе сказал, Поставница, что я хочу вернуть молодость?

– Все хотят молодости.

– Может быть. Но я своей больше не хочу.

Поставница смеется.

– Я тебя понимаю, Данс.

– Я пришел к тебе не для того, чтобы поговорить о моей молодости. Я ищу одну девушку. Джоан Лидс, из семьи Лидских, тех, что в Йорке. Она бежала из аббатства.

– Бенедиктинка? Я ее понимаю. Она не больше хочет вернуться в монастырь, чем ты – в свою молодость. Ей, должно быть, надоели порки кнутом.

Данс потирает лицо с некоторой тревогой. Дай Бог, чтобы его кожа крепко держалась на костях.

– Ты же знаешь, Поставница, что кнутом порют во всех бенедиктинских аббатствах. По крайней мере, монахов или монахинь, которые провинились. Так повелел устав святого Бенедикта.

– Но там аббатиса соблюдает устав очень рьяно.

– Ты, стало быть, знаешь, о каком аббатстве я говорю. И тебе много о нем известно… Не встречала ли ты случайно монашку, бежавшую из обители? Не встречала ли Джоан Лидскую?

– Почему ты так думаешь, Данс?

– Повторяю, я о тебе наслышан. Все знают, что ты оказываешь помощь. Всю возможную помощь женщинам, которые хотят быть матерями, и тем, которые не хотят. Джоан была очень слаба в день своего бегства. Как знать, не посчастливилось ли ей встретить кого-то вроде тебя. Добрую душу, готовую помочь ближнему и умеющую составлять снадобья.

– Как знать, в самом деле? Все бывает в этом подлунном мире.

Поставница пожимает плечами, от этого движения колышутся складки щек.

– Но этого не случилось. К сожалению для девушки, которую ты ищешь, констебль.

Много лет Дансу приходилось допрашивать мужчин и женщин. Этот опыт научил его распознавать ложь, стоит ей только показать свой нос. И сейчас он так и видит, как высунулся этот такой знакомый нос.

– И впрямь жаль. Жаль, что ты не говоришь мне всего, что знаешь, Поставница.

– Я говорю тебе, что знаю. Знаю я все только об этих мазях. Хочешь мазь для твоих черных зубов, констебль? Мазь для твоих редеющих волос?

Данс машинально проводит рукой по голове.

– Не хочу ни той, ни другой. Есть тут и поболтливее тебя, ты это знаешь? Они рассказывают, что видели странную процессию в один снежный день недалеко от усадьбы Кларенса Лидского.

– Что за процессию, констебль? Женщину верхом на диком кабане?

– Нет. Однорукого коротышку на лошади и с ним молодую женщину на старой вьючной кляче. Она ехала верхом, как мужчина.

Поставница улыбается. Данс отмечает, что зубов у нее осталось немного. Почему же она сама не пользуется своими снадобьями?

– Констебль… я хочу сказать, Данс, друг мой. Я не молодая женщина верхом и не однорукий коротышка. Сам видишь, эта процессия не имеет ко мне отношения. Желаю тебе удачи в твоих поисках. Да поможет тебе Бог. Прощай.

Я ничего не узнаю от этой упрямицы, думает про себя Данс и собирается уйти.

– Прежде чем пуститься в долгий путь, прими это. Подарок для тебя.

Поставница протягивает ему букетик засушенных трав темно-зеленого, почти синего цвета.

– Эти травки помогают закрыть глаза, когда приходит время закрыть глаза. У тебя такой усталый вид, констебль. Ты, верно, прошлой ночью плохо спал.

* * *

В бытность констеблем Данс шел от победы к победе, размахивая жезлом. Почему же теперь, когда он ищет беглую монахиню, его верной спутницей стала неудача?

Я знаю, что не ошибаюсь, думает он. Много их таких, что молчат, когда я их расспрашиваю. Но даже такие молчуны наводят меня на след.

Крестьяне по соседству с усадьбой семьи Лидс говорили о странной процессии. Они видели однорукого в сопровождении закутанной женщины. Такая процессия не пройдет незамеченной. Следуя почти по прямой на юг, Данс там и сям собирает сведения. Они порой слишком скудны, чтобы знать что-то наверняка. За Джоан Лидской и этим человеком с одной рукой тянется эфемерный, едва видный след.

Ах, если бы только люди оставляли такие же четкие следы, как лесное зверье, миссия бывшего констебля была бы куда легче. Достаточно опустить глаза. Пятипалый отпечаток барсука, следы когтей куницы и ее продолговатый помет. След косули, слегка развернутый вовне, ее задние ноги буквой V. Разлапистые ноги кабана, удлиненные лапы волка. Дикий кот, не оставляющий следов когтей. Маленькие катышки зайца, овальный помет оленя, блестящий и рыхлый – ежика.

Или достаточно поднять глаза, чтобы прочесть на стволах деревьев, какие звери здесь побывали. Тут след когтя, там клюва, а то отпечаток зубов.

Чувствуя, что пора, когда доверие установилось, Данс решается показывать маску Джоан Лидской. Крестьяне иногда пугаются, всегда теряются. Они часто задают один и тот же вопрос:

– Это, господин констебль, посмертная маска?

И осеняют себя крестным знамением.

– Нет, дружище. Это портрет той особы, что я ищу. Посмотрите внимательно. Не узнаете ее?

Крестьяне смотрят внимательно, превозмогая суеверный страх. Иногда отвечают да, иногда отвечают нет. Вскочив в седло, Данс продолжает свой долгий путь.

Усталость стала меньше, с тех пор как женщина с зыбким лицом подарила ему травки. Впервые за долгие годы он засыпает, стоит ему прилечь. А когда открывает глаза, уже рассвело.

* * *

На рынке Чипсайд и правда продают кроликов, живых и дрожащих. Их покупают, чтобы разводить на своем дворе или же зарезать к ужину. Перерезав горло, сливают кровь в миску. Обдирают шкурку, чтобы шить жилеты. Но когда Джоан, накопив достаточно денег, покупает кролика на Чипсайде, она не собирается ни посадить его в клетку, ни съесть на ужин. Она дарит его своему возлюбленному. И где-то в Лондоне, на задворках мясной лавки, которую держит один друг, бывший студент-медик, весь дрожа, приступает к своему первому вскрытию.

Заглянув в брюхо кролика, он диву дается.

За этим вскрытием вскоре следуют другие. Однажды Эдвин помогает своему другу резать свинью и, пользуясь случаем, осматривает ее внутренности. Что говорится в Anatomia Cophonis об утробе свиньи? «Матка расположена на кишках. В то время как мочевой пузырь находится над ее шейкой, толстая кишка проходит под ней. Матка делится по середине зева, затем…»

Возвращаясь после своих операций, он сначала заходит в баню, обливается водой и трет себя мочалкой жестко, почти яростно. Чтобы ни следа крови не осталось, когда он вернется в свой узенький домик. Чтобы, когда он обнимет Джоан, на нем не было ни пятнышка от его грязных дел. Она ни словом не упрекнет его, он это знает. Может быть, ей даже будет интересно, потому что ей интересно все на этой земле. Но Эдвин не хочет ласкать ее, не чувствуя себя чистым, как стеклышко.

Смыв всю кровь до последней капельки, он может идти домой. Молодая женщина ждет его, вернувшись с рынка. Она теперь работает там каждый день, и доходы ее с каждым днем растут. Однажды вечером она даже пришла очень гордая, в новом чепце.

– Меня зовут Джоан из рода Лидс, и впервые в жизни я купила себе что-то, что не едят.

Чепец красивый и очень ей к лицу. Он сменил прежний чепец, старый, потрепанный, почти бурый, который Джоан носила, с тех пор как уехала. Придавать столько значения чепцу – грех ли это? Конечно, сказала бы аббатиса. Еще один грех. Сколько их в этом мире? Наверно, больше восьми, гораздо больше. Что говорит на сей счет святой Фома Аквинский? А что может в этом понимать святой Фома Аквинский, никогда не покидавший своего монастыря?

В этот день, когда пришел Эдвин, Джоан сняла свой новенький чепец. Они поднялись по стремянке в верхнюю комнату. Потолок в ней такой низкий, что любовникам приходится лечь.

– «Любовь есть ничто иное как удовольствие вкупе с радостью, а всякое удовольствие является либо извне, то есть из души, либо изнутри, то есть из природы».

– Тс-с, возлюбленный мой, тс-с… Забудь салернских врачей… Забудь свою учебу и дай мне твои губы…

Проходит несколько дней и несколько ночей. Джоан замечает, что больше не вытекает из ее лона кровь, которая обычно текла с каждой новой луной.