Джоан не ошиблась.

Между Эдвином и Фергюсом очень давно завязалась крепкая дружба. Эдвин познакомился с человеком-эльфом, когда был еще зеленым юнцом, до отъезда в Париж. Фергюс знает все о жизни студента, о насыщенных чтением парижских годах, о желании перейти от теории к практике. И о печальном конце, об отказе. Знает он и то, как бедно Эдвин живет в Лондоне. И вот, когда Кларенс Лидский пообещал Фергюсу жирного гуся в качестве оплаты, Фергюс в свою очередь обещал подарить его студенту. Есть в Лондоне местечко на задворках мясной лавки, которую держит один друг, там-то Эдвин и сможет вскрыть птицу, не привлекая любопытства. Со временем, Фергюс это точно знает, Эдвин станет знаменитым доктором. Он будет большим ученым, умеющим говорить на латыни и обращаться со скальпелем. Выучит сложные слова. Разгадает все божественные тайны. И главное, он будет богат. Тогда он сможет воздать Фергюсу сторицей. И Фергюс сможет купить себе лошадь вместо бедного старого Вильгельма.

Но пока Эдвин еще не стал богатым доктором. Ему непросто решиться взять гуся в охапку, чтобы вскрыть его брюхо и увидеть нутро живого существа. С каждым днем его мужество идет на убыль. Он был полон решимости, пока Фергюс не преподнес ему птицу. А теперь он готов опустить руки. Как в тот раз. Эдвин сомневается, вправду ли он создан, чтобы стать доктором медицины. Как ни подбадривает его Джоан своим ласковым и решительным голосом, Эдвин боится взяться за инструменты, купленные в Париже, – они до сих пор лежат как новенькие. Ему жаль гуся. Он даже по-своему привязался к нему, как к домашнему питомцу. Но Джоан говорит ему:

– Бедный гусь хиреет день ото дня в этом доме. Или давай вернем его назад, в Йоркшир, или наберись мужества и принеси его в жертву. Надо пролить кровь, чтобы стать доктором, не так ли? Чтобы стать женщиной, ведь тоже. Каждый знает, что рано или поздно приходится перейти от слов к делу.

Даже гусь как будто догадывается о смятении студента. Он поглядывает на него то с тревогой, то с опаской. Эдвину тяжело выносить эти взгляды, вот у него и вошли в привычку долгие прогулки по улицам Лондона с Джоан.

– Вот Ладгейт, а там, подальше, Ньюгейт. За этими воротами тюрьмы. Скоро ты увидишь Лондонскую башню, которую построил Вильгельм Завоеватель. И мост из девятнадцати арок. К югу от этого моста есть маленький замок и площадь с вилами, а на эти вилы насажены головы казненных за мятеж или государственную измену. Хочешь пойти посмотреть? Или лучше я покажу тебе дом епископа Кентерберийского? Он великолепен. Не настолько, как Варвик Инн, дом Невиллов, но почти…

За несколько дней Джоан узнала о городе почти все. Она обошла его кругом, входя в каждые ворота, Криплгейт, Мургейт, через которые она въехала в первый раз, Бишопсгейт и Олдгейт, где, по словам Эдвина, живет лорд-мэр. Она знакомится с Корнхиллом и Уолдбруком, Лотбери-стрит, монастырем францисканцев. Проходит мимо трактира «Падающий медведь», где собираются торговцы. Вскоре она уже лавирует по лабиринту улиц так же ловко, как Фергюс. И всегда, когда только может, часами пропадает в сутолоке рынка на Чипсайд. Здесь в обмен на мелкие услуги ей скромно платят, давая возможность есть каждый день. Так она отчасти расплачивается с приютившим ее студентом.

Джоан пока не знает, где найти пристанище, кроме этого неказистого дома, наклонившегося над улицей. На третьем этаже – там низкий потолок, а взбираться надо по стремянке – она устроила себе ложе. Оно не так удобно, как кровать в усадьбе дяди, но не хуже жестких коек в аббатстве. А Джоан привыкла засыпать и на голом полу. Каждое утро она извиняется за то, что злоупотребляет гостеприимством Эдвина. Она, однако, заметила, что ее присутствие ему не мешает: бывший студент слишком часто с головой погружен в чтение. И потом, похоже, с каждым днем ему все больше нравится общество молодой женщины. Она скрашивает его одиночество. Она принесла ему немного жизни и, Эдвин наконец это признает, немного своей красоты. До сих пор женская красота была для него понятием абстрактным, как, например, красота миниатюры в книге или даже красота суждения. Красота, которую ценят на расстоянии.

На сей раз дело иное. Столь своеобразная повадка Джоан в конце концов сломила его сопротивление. Сама же Джоан знает, что не для того бежала из монастыря, чтобы вновь загонять себя в рамки воздержания. Он привлекателен, этот юноша с пламенеющими волосами и небесно-голубыми глазами. Джоан вскоре решила, что будет излишне противиться этой тяге. К чему гулять в саду, если не хочешь отведать спелых плодов?

Джоан раздевает его, и ей открывается гибкое тело студента. Она догадывается, что он так же неловок, как, наверно, она. Но его неловкость другая, более возбужденная. Робость чередуется у Эдвина с внезапными порывами, которые удивляют и восхищают Джоан. В первый вечер, оказавшись перед ней в костюме Адама, он вдруг застыдился. Силясь победить свою стыдливость, заговорил. Слова служат ему покровом. Чтобы раскрепостить его, Джоан скидывает последние одежки. Она ласкает его лицо, потом торс, потом живот. Осторожно берет его за руку и подносит ее к своей груди. Голос Эдвина, красивый голос, довольно низкий для такого молодого человека, слегка дрожит:

– «Необходимо поговорить о расположении частей тела, именуемых детородными органами. Эти органы следующие: матка, груди, тестикулы, семенные канальцы и член».

– Что ты говоришь?

– «Начнем с матки…»

– О чем ты, мой любимый? Ты читаешь текст по памяти?

– Да, «Трактат об искусстве медицины» Али ибн Аббаса аль-Маджуси.

– Тс-с… тс-с… Молчи.

Она ведет руку любовника к своему животу.

– «Формой матка напоминает мочевой пузырь, но отличается от него двумя отростками по бокам, похожими на рожки, и…»

– Тс-с, тихо…

– «Есть только одна мембрана, заросшая волосками, расположенными в разных направлениях. Одни, прямые, нужны для того, чтобы притягивать семенную жидкость, другие же, наклонные…»

– Тс-с, тс-с, забудь на минутку о книгах…

Она прижимается губами к его векам.

– «Что такое лоно женщины? Подвижная мембрана. Лоно, широкое внутри, а снаружи, там, где совершается акт соития, более узкое…»

Джоан пытается зажать ему рот поцелуем.

– «Снаружи располагаются губы, именуемые pterigomata по-гречески и pinnacula по-латыни…»

Она осыпает поцелуями его плечи, торс, живот. Спускается ниже, между пупком и зашевелившимся, как зверек, членом.

– «С верхней части спускается в середине так называемая landica…»

Эдвин говорит, не умолкая. Его слова больше не смущают молодую женщину, они аккомпанируют ей. Аккомпанируют жестам, которые Джоан, наверно, никогда бы и в голову не пришло совершить в тишине. Но в этот вечер, первый вечер первого настоящего «акта соития» Джоан ведет себя так, будто хочет, чтобы ее ласки одолели любовью голос ее возлюбленного. До той минуты, когда ей удастся заставить его замолчать.

– «Тестикулы, вырабатывающие сперму, состоят из железистой плоти…»

Он прерывается, переводит дух, продолжает:

– «…белой, мягкой и неплотной, чтобы…»

Снова пауза. Потом:

– «…сперма могла быть в ней…»

И в последнем усилии:

– «по… рож… дена».

Джоан не слышит самого последнего слога. Очень может быть, что студент-медик его и не произнес.

Эдвин засыпает быстро. А Джоан не спится. Она слышит, как спит ее любовник. Думает, что, наверно, несправедливо было с ее стороны не наградить этим титулом кузена Джона. Дыхание Эдвина ровное и глубокое. Оно идет к его огненного цвета кудрям. Часто ли, думается Джоан, будет у нее случай слушать дыхание мужчины в подобных обстоятельствах? Вытекшая кровь ее не удивила. Джоан ведь тоже успела почерпнуть там и сям в книгах знания о том, что держат в секрете. А то, что не прочла в книге, узнала от других монахинь. Которые тоже узнали это Бог весть откуда.

Эдвин спит на спине, совершенно голый. Джоан любуется им с головы до ног. И бормочет тихонько, боясь его разбудить:

– «Пенис мясистый, подвижный, круглый и полый внутри. Он берет начало от двух костей, образующих лобок. Пенис необходим вдвойне. Во-первых, чтобы извергать семенную жидкость в вульву через отверстие своего канала. По этой причине строение его подвижно, чтобы в силу его чувствительности могло иметь место острое удовольствие, даже в постыдном акте извержения спермы. Он полый для того, чтобы в пылу желания мог растягиваться…»

Если Джоан не ошибается, это отрывок из трактата De curis mulierum[42], написанного около ста лет назад Тротулой Салернской.

Скоро стемнеет. Джоан задувает свечу. Через час сон приходит и к ней.

* * *

Идут дни. Когда Джоан выходит, чтобы отправиться на Чипсайд или еще куда-то, Эдвин остается дома, погрузившись в свои трактаты. Когда же Эдвин отваживается выйти на запруженные толпой улицы, Джоан сидит смирно на своем этаже с низким потолком. Они опасаются сплетен. Даже в таком большом городе, как Лондон, сожительство любовников вне брака могут счесть худшим из пороков. Надо бы успокоить соседей, получив одобрение священника и став мужем и женой перед Богом. Но Джоан пока не хочет ждать одобрения служителя Церкви. Ей больше нравится любоваться пламенеющими кудрями любовника в сумерках. Ей больше нравится слышать, как он читает свои медицинские трактаты, пока ему не откажет голос.

Иной раз, когда Эдвин зачитывает страницу из Гиппократа, Джоан отвечает ему стихом из Библии:

– Послушай, возлюбленный мой, что написано в книге Иова.

– Но это же самая грустная книга во всем Священном Писании.

– Слушай меня: «Вот, его сила в чреслах его и крепость его в мускулах чрева его; поворачивает хвостом своим, как кедром; жилы же на бедрах его переплетены»[43].

– Ты уверена в том, что мне читаешь?

– Ну да. Я знаю почти все Писание наизусть. Хочешь проверить? У тебя есть в доме Библия или только трактаты по медицине, написанные мужчинами, никогда в жизни не видевшими голой женщины?

Нет, у Эдвина нет Библии, только требник.

– В таком случае тебе придется поверить мне на слово.

Она вырывает требник у него из рук и швыряет его в темноту. Нежно обнимает своего любовника.

– Ты молчишь, возлюбленный мой?

– Думаю, что теперь я могу помолчать.

Джоан всей кожей чувствует трепет. Руки любовника становятся со временем все более умелыми. Она читает про себя: «Он полый для того, чтобы в пылу желания мог растягиваться…»

Назавтра, даже не думая прятаться, Эдвин и Джоан идут к Флит-стрит. Они направляются на задворки мясной лавки, которую держит один друг. Гуся, подаренного Фергюсом, они взяли с собой. Здесь они смогут вскрыть его вместе подальше от любопытных глаз.

– И все-таки, – спрашивает Эдвин, – тебя это не печалит?

– Немного, – отвечает Джоан. – Я привязалась к нему. Но он нас простит.

Гусь тоненько вскрикивает. Ни Джоан, ни Эдвин не могут сказать, радость или ужас выражает этот крик.

– Нужна жертва, – добавляет Джоан, – если мы хотим приобрести знание. Сейчас не время поддаваться жалости. Даже Авраам готов был занести нож, чтобы пожертвовать своим сыном Исааком. И я уверена, что, если бы Фергюс умирал с голоду, он поел бы мяса Вильгельма Завоевателя, ты помнишь? Его лошадь. Я даже думаю, что он был бы счастлив это сделать.

– Ты права.

И все же их неожиданно настигает жалость, когда они подходят к Флит-стрит. Не говоря ни слова, Джоан кладет на землю мешок, в котором кое-как умещался гусь, все более нервный и непоседливый. Распутывает узел веревки, которой он был завязан. Оглоушенный гусь удаляется неверными шагами, изумленный вновь обретенной свободой. Через несколько шагов он издает громкий гогот и исчезает.

– Мы никогда не узнаем, как устроено внутри его брюхо, – говорит Эдвин.

– Мы никогда не узнаем, какой на вкус этот гусь, когда зажарен. Идем, найдем для тебя другие способы перейти от теории к практике. На рынке Чипсайд продают кроликов…

Она берет его за руку. Они идут по Лондону как муж и жена. И наплевать на злые языки.