Так вот он какой, Лондон. Джоан поднимает глаза. Крепостные стены города высоки, но Джоан ожидала чего-то более монументального. По сравнению со стенами аббатства эти не такие уж внушительные. И потом, зачем они нужны, если жители города имеют право входить и выходить, когда им вздумается? Джоан отмечает про себя, что иногда люди строят стены не для того, чтобы защититься от внешних угроз, просто они хотят чувствовать себя комфортно внутри, а выйти не могут. Она, кому удалось вырваться из стен аббатства, удивляется теперь, пересекая широкий ров и въезжая в одни из шести ворот города, чтобы снова оказаться на огороженной территории.

– Мы въехали в Мургейт, вот мы и в Лондоне.

Фергюс говорит нараспев зычным голосом, размахивая своей единственной рукой. Ни дать ни взять церемониймейстер. А в город-то он въезжает как будто к себе домой.

– Лондон… Королевский чертог.

– А, – говорит Джоан, – я-то думала, что король ночует в Вестминстере.

– Только не говори этого жителям Лондона, им нравится думать, что они сидят на королевском ложе. Вперед.

Джоан и хотелось бы вперед, но улицы города вскоре становятся совсем узенькими, зажатыми между двумя рядами домов, стоящих очень тесно и даже склоненных друг к другу, как будто они соприкасаются лбами. Ехать так трудно, что Фергюс, а за ним и Джоан вынуждены спешиться.

– Давайте остановимся ненадолго, – говорит Джоан. – Найдем площадь попросторнее и дадим отдых лошадям.

– Площадь? В этом городе? Ты, наверно, шутишь, милочка моя. Искать площадь в Лондоне – все равно что золотую монету в моем пупке. Я бы попытался отыскать Чипсайд, если только мы выберемся из этой сутолоки.

– Что это такое – Чипсайд? Лужайка?

Двое мальчишек, шагающих рядом с Джоан, смеются странным смехом. У них, без сомнения, лондонский выговор. Фергюс тоже смеется, на свой манер, точно бубенчик звенит.

– Чипсайд – это улица. Но обычно, хочешь не хочешь, там располагается рынок.

– Рынок? О, теперь я понимаю.

– Что ты понимаешь?

– Гусь.

– Что – гусь?

Джоан показывает на холщовый мешок, который Фергюс по-прежнему прижимает к животу. И заявляет победоносно:

– Гусь будет продан на рынке.

– Ты думаешь, я проделал весь этот путь, ехал много дней под снегом, по холоду, в ночи, только чтобы продать одного-единственного гуся на Чипсайде?

Двое мальчишек, которые по-прежнему крутятся вокруг Джоан и Фергюса, от души хохочут. Они кричат:

– Это гусь у тебя в мешке, Однорукий?

– Сколько хочешь за гуся, Однорукий? Сколько? Дам тебе за него селедку и пинту пивка.

– Отвалите, вы оба. Идите искупайтесь в Темзе.

Мальчишки убегают. Фергюс поворачивается к Джоан.

– Нет, этого гуся ждет судьба получше. Я же тебе говорил: я здесь, чтобы выполнить одно поручение. Пора тебе все объяснить. Идем, свернем сюда.

Фергюс сворачивает налево, ведя под уздцы лошадь. Джоан следует за ним, оглушенная толпой. Она никогда не видела столько лиц сразу в одном месте. Никогда не видела столько тел. И самых разных тел. Тут и важные пузаны с розовой кожей, и худенькие смуглые женщины, и калеки, и старухи с добрыми лицами. Джоан даже замечает на углу очень красивого мужчину. Он напоминает ей кузена Джона. Что-то он сейчас делает? Бесшумно бродит по коридорам усадьбы Кларенса. Эта усадьба кажется теперь такой же далекой, как аббатство.

– Теперь направо, – говорит Фергюс.

Он продвигается маленькими шажками, но очень ловко, как будто всегда жил в этом лабиринте. Решительно удивительное создание этот человек-эльф. С равным успехом он может выживать в лесах и пробираться сквозь толпу в перенаселенном городе.

– Мы почти пришли.

Джоан видит вздымающийся перед ней высокий белый дом с монументальной дверью.

– Что это? – спрашивает она.

– Остин Фрайарс. Монастырь братьев-августинцев.

– Монастырь?

– Не волнуйся, мы идем не сюда. Есть дела получше, чем уйти в монастырь, не так ли, милочка моя?

Эти слова успокаивают Джоан. Но перестанет ли когда-нибудь Фергюс называть ее милочкой?

* * *

Слуга проводит бывшего констебля Данса в главную залу. Комната большая и строгая, но видно, что хозяева считают ее достаточно удобной, чтобы принимать здесь нежданных гостей. Данс сразу замечает, как странно выглядит слуга. У него узкие плечи и очень близко посаженные глаза. Можно подумать, что он косит, но это только кажется, оба глаза смотрят прямо. Слуга глядит на собеседника очень внимательно. Из него вышел бы отличный мировой судья.

– Наш хозяин Кларенс еще задерживается в Ирландии. Непогода… Но его младший сын здесь. Джон… Я сейчас же пойду его искать. Конечно, знай я, где он, это не заняло бы и минуты. Садитесь в это кресло. Прошу вас, будьте любезны подождать несколько минут.

Спустя час Данс все еще ждет, закрыв глаза, когда перед ним вдруг появляется робкий с виду молодой человек.

– Чем могу служить?

– Вы Джон Лидский?

– Сын Кларенса Лидского, верно.

– Вы, полагаю, сможете помочь мне в моих поисках.

– Надеюсь, сэр. Но мой отец Кларенс сейчас в отъезде.

– Я ищу не вашего отца.

– Может быть, моего брата? Один Бог знает, где он. Кажется, на континенте.

– И вашего брата я не ищу.

Молодой человек стоит перед Дансом. Он переминается с ноги на ногу в позе студента на публичном экзамене.

– Одна моя тетка утонула. Это было давно. Вы пришли из-за нее?

– Ваша тетка меня тоже не интересует.

Дансу хотелось бы знать, собирается ли молодой человек изложить ему всю свою родословную. Сколько умерших, сколько бесследно канувших в этой семье? Он не удивляется, что эта просторная усадьба пуста, занята почти одними слугами.

– Молодой человек, я уполномочен некой особой, достойной всяческого доверия и чести, связанной с самой высокой знатью Йоркшира, отыскать вашу кузину Джоан.

Молодой человек ненадолго задумывается.

– Джоан, вы сказали? Я знаю, где вы наверняка ее найдете.

– В таком случае я с нетерпением жду вашего ответа.

– Она поступила много лет назад в обитель бенедиктинок. И должна быть еще там.

– Я пришел к вам, сэр, именно потому, что ваша кузина покинула аббатство. Если выразиться точнее, она бежала. Я приношу вам свои извинения.

Джон недоумевает, почему этот констебль с усталым лицом приносит ему свои извинения. Или это он повинен в бегстве кузины?

– Увы, господин констебль, я ничем не могу вам помочь. Я ничего об этом не знал. Я обязательно сообщу отцу, когда он вернется.

– Позвольте задать вам один вопрос. Думается мне, было бы в порядке вещей, если бы Джоан Лидская пришла искать убежища у вас. Как по-вашему?

– Да, наверно… Вы правы.

– Как вы думаете, когда она придет?

– Но… я не знаю.

– Вы позволите мне подождать ее здесь несколько дней?

Молодой человек переминается с ноги на ногу все быстрее.

– Вы прождете зря, господин констебль.

– Почему это зря?

– Потому что Джоан не придет.

– Вы только что утверждали обратное. По-вашему, в порядке вещей, если она станет искать убежища здесь.

– Если господин констебль позволит мне возразить, это утверждал не я, а господин констебль.

– Да, но вы со мной согласились.

Джон несколько раз сглатывает слюну, как в тот день, когда он впервые разговаривал с Джоан. Когда он снова начинает говорить, голос его дрожит.

– Было бы в порядке вещей, чтобы она нашла убежище здесь, но не в характере Джоан делать то, что кажется в порядке вещей вам и мне. Джоан – натура взбалмошная и свободная.

– Вы виделись с ней в последнее время?

– Я? Я никогда ее не видел.

– Кажется, однако, что вы хорошо ее знаете.

Знать Джоан? Знать Джоан из рода Лидсов, беглянку? Кто может утверждать, что знает ее? Уж точно не юноша с дрожащим голосом. Джоан… Силуэт в ночи, ныряющий под его одеяло. Удивительно теплое тело, даже после ледяного коридора. Запах скошенной травы. Мягкая рука. Тихие звериные стоны.

– Уверяю вас, господин констебль, я ровным счетом ничего не знаю. Я представляю себе Джоан Лидскую по рассказам о ней. Примерно как представляю себе Хильду.

– Хильду? Кто такая Хильда? Тоже кузина? Служанка?

– Нет, это прародительница. Ее зовут Хильда Отважная. В битве при Камланне Хильда сражалась одна с сотней мужчин. Одна с мечом. Она их победила. Мне жаль, но я ничем не могу вам помочь, констебль.

– Благодарю вас сэр. Будьте спокойны, я непременно ее найду.

Через несколько минут слуга выводит Данса из усадьбы. Бывший констебль не преминул расспросить и его, равно как и нескольких служанок и кухарок. Все в ответ только качали головой. Они как будто говорили ему «я не знаю» или «я отказываюсь вам отвечать».

* * *

В Лондоне Фергюс ловко лавирует по мостовым и минует монастырь августинцев, не оглядываясь. Еще несколько шагов по одной улице, по другой, и Джоан окончательно теряет ориентацию. Все переулки этого города перепутались в ее глазах, и порой ей кажется, что она ходит по кругу, возвращаясь к исходной точке.

– Мы пришли. Здесь кончается твое путешествие, – говорит Фергюс.

– Мое путешествие?

– Нет, это я не тебе говорю, милочка моя. Это я ему.

Он приоткрывает мешок, высовывается взъерошенная голова гуся. Городской шум, похоже, оглушил и его.

Фергюс остановился перед узким фасадом дома, подпертого почерневшими балками, с одним окном. Он стучит в дверь, от трех его мощных ударов, кажется, может рухнуть весь каркас. Когда дверь открывается, Джоан различает только высокий силуэт.

– А, Фергюс, вот и ты. Заходи же, не стесняйся. Располагайся.

– Спасибо, Эдвин, не откажусь. Путь был долгий, мой бедный зад повидал много дорог и не прочь отдохнуть. Держи, это тебе.

Он протягивает ему гуся, хотя тот и не в лучшем виде после путешествия.

– Познакомься, это Джоан.

– Это гусыня? Ее зовут Джоан?

– Да нет, не гусь, вот эта девушка.

Девушку Эдвин не разглядел. Он тоже лишь мельком увидел силуэт.

– Входите, прошу вас. Будьте как дома.

Джоан нравится это выражение, она уже слышала его в усадьбе дяди Кларенса. Но у нее-то никогда не было своего дома, поэтому она не может ответить на такое приглашение. Должна ли она вести себя как в аббатстве? Фергюс уже уселся на деревянную скамью. Эдвин наливает воды в два оловянных стаканчика. В полутемной комнате с голыми стенами Джоан различает два сундука, а на них несколько толстых книг.

– Джоан ехала со мной от дома своего дяди. Путь неблизкий. Я уж думал, Вильгельм Завоеватель падет между Шеффилдом и Лондоном.

– А я думал, что Вильгельм умер сто пятьдесят лет назад.

– Вильгельм – моя лошадь, вторая, вьючная. Ту, на которой я еду, зовут Артур. Я надеюсь, гусь тебе пригодится.

– Пригодится, – кивает Эдвин.

Джоан смотрит на гуся, который от страха пустил струю на пол.

– Теперь я понимаю, – говорит она. – Вы хотите продать гуся на рынке, на Чипсайде. Сколько может вам принести такая птица? Немного, пока у нее такой измученный вид после долгого пути.

Эдвин осторожно приближается к гусю и гладит его по голове. Джоан удивляется, что гусь так легко дал к себе подойти. Этот Эдвин знает, как обращаться с животными. Глаза Джоан привыкают к полумраку, и она уже угадывает черты его лица. Но особенно отчетливо видит рыжие, почти ярко-красные кудрявые волосы.

– Я не стану продавать его на Чипсайде, – говорит Эдвин. – И у меня желудка не хватит его съесть.

– Что же тогда вы будете с ним делать?

– Замуж возьмет, – говорит Фергюс и смеется своим смехом-бубенчиком.

Гусь тоненько вскрикивает. Джоан не может истолковать этот звук: смех это или знак неодобрения? Фергюс добавляет:

– Эдвин, я с ног валюсь. А когда я с ног валюсь, компания из меня никудышная. Кончится тем, что кого-нибудь укушу. Пойду поищу местечко, где бы прилечь. И просплю тысячу лет, раньше меня не будите. Ты позволишь Джоан остаться у тебя на несколько дней? Ей некуда идти. И потом, она не знает Лондона, ты покажешь ей город. И последнее, мой юный студент: уважай ее, как если бы она была моей сестрой, ясно?

Он поворачивается к Джоан:

– Милочка, я с тобой не прощаюсь, мы скоро увидимся. Если будет угодно Провидению.

Фергюс потирает лицо, зевает во весь рот и, не дав ни Эдвину, ни Джоан времени ответить, открывает дверь и растворяется в толпе, которая так и кишит на улице.

* * *

Что делать в городе, о котором почти ничего не знаешь? Джоан вслепую последовала за человеком-эльфом, не зная, куда он направляется. Она, однако, не удивилась, оказавшись в Лондоне. Но она никак не ожидала, что придется делить с огневолосым парнем маленький домик на темной улице, да еще в обществе домашней птицы.

Как делить жилище с мужчиной, когда ты женщина? – ломает голову Джоан. В доме Кларенса у нее, по крайней мере, была своя комната, а в аббатстве она жила лишь с себе подобными. Они не стеснялись оголяться раз или два в год, чтобы принять ванну. А где принимают ванны в этом городе? Уж наверно, не на крышах домов. Может быть, купаются в реке? Но где она, река?

Эдвин предупредителен и гостеприимен. Джоан почти с удобствами устраивается на скамье, застеленной плащами, и крепко засыпает. Одной очень долгой ночи ей хватает, чтобы выспаться за весь утомительный путь. В следующие дни она привыкает к образу жизни Эдвина. Днем он словно проваливается в страницы трех толстых книг, открытых на единственном в доме столе, а вечерами идет по лабиринту улиц города за пивом и ужином для двоих. Ужин скромный, чтобы не сказать скудный, Джоан понимает, что Эдвину приходится затягивать пояс. Если бы только он согласился пожертвовать гусем, то-то они бы задали памятный пир.

– Гусь не для того, чтобы его съесть, – сказал он. – Ладно, может быть, но не в первое время.

– А какую же роль он будет играть в первое время?

– Я студент-медик. Или, вернее, был им.

Несколько лет назад родители Эдвина послали его заканчивать учебу во Францию. После плавания по бурному морю, во время которого он чуть не отдал Богу душу, а потом долгого пути верхом на муле Эдвин оказался в Париже. Несколько лет он изучал медицину. Он превзошел свободные науки и искусства, и ему оставалось получить докторскую степень, чтобы практиковать. Он погрузился в труды Гиппократа и Галена, в Ars medicinae Константина Африканского, в «Канон врачебной науки» Авиценны и в «Коллигет» Аверроэса. Он листал страницы «Альманзора» Аль-Рази и, разумеется, Anathomia Mundini. Все эти названия возбудили любопытство Джоан, но последнее особенно ее заинтриговало.

– О чем это?

– Это трактат о вскрытии. Чтобы научиться вскрывать тела больных.

– Живые?

– Сначала упражняются на трупах, а потом, когда врач достаточно набил руку, он может разрезать плоть живого человека.

– Но это же, наверно, очень больно?

– Я тоже так думаю. Вообще-то, не знаю, я никогда не резал живую плоть. Да и мертвую тоже, во всяком случае человеческую.

Улицы Парижа оглушали криками торговцев и воплями пьяной молодежи. У Эдвина, как и полагалось, имелась вся амуниция студента. Лампа для темных ночей и запас жира, чернила и чернильница для них. Перо, линейка, отвес. Пемза и скребок, чтобы стирать написанное со страницы. Джоан замечталась, ей тоже хочется сидеть, как студенты в Париже, на тюках соломы и слушать профессора. Хочется переворачивать страницы книг и вскрывать тела, не причиняя им боли. Хочется пемзу, чтобы вернуть странице первозданную белизну.

– Эдвин, ты читал Liber conservationis sanitatis senis?

– Да, читал. Не знал, что тебе знакома такая книга.

Джоан не говорит ему, что просматривала Liber conservationis, чтобы найти рецепт подходящего яда. Сейчас не время рассказывать эту историю.

– Ну и что, удалось тебе получить докторскую степень? Ты настоящий врач, Эдвин? Я не думала, что врачи живут в таких скромных жилищах.

В Париже Эдвин прошел все этапы изучения медицины. Это был нелегкий путь, особенно для бедного студента, которого родители снабдили довольно скудной суммой денег.

– Я должен был вот-вот получить докторскую степень. Я еще не перешел от теории к практике. Надо было подняться на последнюю ступеньку. Сдать публичный экзамен перед многочисленной коллегией профессоров. Это внушительная церемония, очень внушительная. Я был полон решимости, но робок. Робость и решимость боролись во мне всю ночь. Робость победила. Я не пошел на публичный экзамен. Поставил крест.

– Я понимаю. Я тоже в каком-то смысле поставила крест.

– На чем, Джоан?

– Я объясню тебе позже, если захочешь. И если уж объяснять, то пора бы и тебе пролить свет на присутствие гуся в этом доме. Ты собираешься подарить его доктору в качестве извинения за отказ от публичного экзамена? Или тебе нужен запас перьев, чтобы переписывать книги Гиппократа?

Вдруг глаза погрузившейся в раздумья Джоан вспыхивают.

– О, я, кажется, поняла. Ты хочешь перейти от теории к практике? Фергюс привез тебе эту бедную птицу, чтобы ты сделал свое первое вскрытие?