Темные стены Лондона возвышаются перед Джоан. А позади несколько дней конного пути по все более лесистой равнине. Снег перестал, когда они проехали Шеффилд, и Джоан могла вволю рассматривать растительность, которую видела впервые. Дрок, кусты шиповника, папоротники, дубы, все схвачено холодом уже не первую неделю и еще на несколько месяцев – до первых теплых дней. По утрам мороз и иней придают заросшим травой просторам голубоватый оттенок, и он особенно нравится Джоан. Она ждет весны, чтобы открыть для себя другой облик этого края. Она знает, что сможет увидеть тогда, как наполняются жизнью живые изгороди, болота и леса. Но пока эта картина мира, скованного холодом, ее устраивает. Ей как будто захотели сначала показать портрет мира, застывший во времени.

Годы жизни в монастыре научили Джоан созерцательности и вниманию. Она способна расслышать самые неуловимые вариации в пении птицы. Она сама выучилась читать по облакам, куда они движутся и что предвещают. Она угадывает, здорово ли фруктовое дерево, по цвету его цветов весной. Однако если речь о выживании на равнине или в лесах, день за днем, ночь за ночью, в зимние холода, – тут она чувствует себя полной неумехой. А Фергюс, наоборот, на ее глазах становится все живее и проворнее, по мере того как продолжается их путешествие. Уже не раз она приходила к выводу, что этот маленький ущербный человечек родился в далекий день от союза женщины и гнома. Или мужчины и самки эльфа. Эльфы и научили его выживать в лесной чаще. Фергюс чувствует себя как дома и на берегах рек, и в лесах – сперва редких, но по мере продвижения к югу становившихся все гуще. Зимой природа не особенно щедра, но этот чертенок Фергюс всегда ухитрялся раздобыть что поесть и чем промочить горло. Это было приятное дополнение к провизии, которую он вез в своих мешках. Из трех больших тюков, с виду бездонных, он доставал вяленое мясо, старый сыр, лепешки.

В первый день пути Джоан заметила четвертую поклажу, помимо тюков, подвешенных к бокам лошадей. Эту поклажу, вероятно ценную, Фергюс всегда держал при себе. В буквальном смысле при себе, прижимая к животу, как будто он согревался от нее. А может быть, наоборот, Фергюс делал все, чтобы согреть своим теплом таинственное содержимое этой поклажи? Через несколько часов пути Джоан решилась задать ему вопрос. Любопытство пересилило.

– И то и другое, милочка моя, и то и другое. Я его согреваю, он держит меня в тепле, мы оказываем друг другу услугу. Впрочем, если ветер так и будет дуть нам в лицо, я с радостью передам мою поклажу тебе. Будет твой черед погреться.

– Но что там, в этой поклаже? Раскаленные угли?

– Лучше, куда лучше. Угли всегда остывают и гаснут. Таков закон раскаленного угля. Рано или поздно он превращается в ледышку. Но это, милочка моя, всегда будет теплым. Если только его кормить и заботиться о нем.

Фергюс развязывает веревки, которыми был завязан мешок. Оттуда высовывается голова гуся. Гуся взъерошенного, удивленного, кажется, не совсем проснувшегося и которому явно не хватает воздуха.

– Ты возишь с собой этого гуся, Фергюс?

– Ну да.

– Давно?

– Да недавно. Это подарок твоего дяди, вернее, твоего кузена.

– Я поняла. Он подарил тебе гуся.

Джоан думает, что этот гусь – его неприкосновенный запас. Когда Фергюсу надоедят сухие лепешки из мешка, он пожертвует птицей. Ощиплет гуся, выпотрошит, его внутренности задымятся на холоде, но этот дымок вскоре сменится дымом от лоз и хвороста, собранных у дороги. И тогда Джоан и Фергюс попируют, как короли вдали от своего дворца.

– О, я тебя разочарую, милочка моя. Этот гусь не для того, чтобы его съесть. Во всяком случае, не сразу. Когда-нибудь, может быть… Он предназначен для другого дела и, главное, для другого человека.

– Что ты хочешь сказать?

– Ты поймешь потом.

«Ты поймешь потом» – так отвечала ей аббатиса, когда Джоан была маленькой бенедиктинкой. Теперь она выросла. Но не знает, поняла ли. Как ей догадаться о воле Божией, если она даже не знает, что Фергюс собирается сделать со своим гусем?

Фергюс машет своей единственной рукой. Перед ними река, слишком широкая, чтобы пересечь ее вброд. Придется объезжать. Фергюс задумывается. Поворачивается на восток, потом на запад. Джоан кажется, что мешок шевелится на его животе. Вот так диковинка из сборника сказок. Человек-эльф, который вот-вот разродится гусем.

* * *

Бывший констебль Данс гордо гарцует на лошади, как в те времена, когда он был на службе у мирового судьи. Если бы он осмелился, снова взмахнул бы жезлом констебля, который наводит такого страху на людишек. Но держать жезл констебля, когда ты больше не констебль, – это нарушение закона. А Данс повторяет себе неустанно: честь для него превыше всего. Если останется последний честный человек на этой порочной земле, это будет он. А случись Дансу уступить бесчестью – всё, конец. Наступит день Страшного суда.

Ну да Бог с ним, с жезлом. Данс все равно чувствует себя облеченным миссией, и это чувство наполняет его простой радостью. Давно он не ехал вот так, спокойным, но решительным шагом, раздумывая о долге, который надо исполнить.

Отыскать Джоан Лидскую, где бы она ни была, и вернуть ее в аббатство, и пусть оно станет ее последним пристанищем.

Данс обещал аббатисе и должен сдержать обещание. Держать свое слово – это как хранить честь изо дня в день, это чудо. А ведь только в наших силах совершить это чудо. Данс, однако, знает, что найти молодую женщину в бегах – задача почти невыполнимая. Божьей помощи недостаточно, чтобы добиться своего. Нужна еще помощь всех его пасторов. Помощь оракулов и (прости его, Боже) помощь дьявола.

Зачем же в таком случае давать слово? Не было ли это бесчестно? Данса вдруг одолевает сомнение. Он говорит себе, что посвятит остаток жизни своей миссии, даже если придется умереть на дорогах. Смерть будет ему оправданием, эта мысль утешает его. Но ведь и аббатиса умрет, рано или поздно, один Бог знает когда. В тот день Данс станет свободен от своего слова. И к этому дню «расплата по чести», обещанная аббатисой, будет давно потрачена.

И все же сомнение еще гложет его. А что, если он согласился на эту миссию единственно для того, чтобы вновь стать констеблем, не будучи им больше? Это уже не только ложь, но и грех гордыни.

Данс отгоняет эту неприятную мысль, как отогнал бы муху от своей лошади. Правда – она проще: он согласился на эту миссию, потому что ни в чем не может отказать аббатисе. Он перед ней в долгу и сейчас расплачивается, вот и все.

С чего же начать, с чего же начать? Или, вернее, с кого? Бывший констебль Данс, не слезая с коня, спрашивает встречных крестьян:

– Вы не знаете, где я могу найти некого Сёрла?

– Великана-валлийца?

– Его самого.

Данс пытается вернуть себе представительность, которой он обладал, когда был моложе. Как ему удавалось в ту пору внушать всем почтение?

– Сёрла, сэр, вы найдете у него дома.

– Я вам очень благодарен, милейший. Но где найти его дом?

– О, это просто…

Крестьянин пускается в запутанный рассказ с многочисленными отступлениями. К счастью, Дансу приходилось истолковывать и не такое. Через два часа он видит дым, поднимающийся из трубы фермы. Еще час верхом – и вот он уже сидит перед Сёрлом.

– Я, может быть, и помог Джоан покинуть аббатство, ага, но, черт побери, я не пособник ее бегства, господин констебль.

– Я больше не констебль.

– А ведь похожи, ага?

– Я был констеблем, но сейчас уже нет.

– А? Странно, я думал, что констебль – это на всю жизнь. Но, может, я ошибаюсь?

Данс внимательно рассматривает валлийца. Ему не солгали, тот выглядит великаном, тем более что все мужчины и женщины, работающие на его ферме, ростом не вышли. Как будто он подбирал их по ранжиру, нанимая.

– Когда Джоан покинула аббатство, когда встала из гроба, куда она пошла? В какую сторону?

– Я сомневаюсь, надо ли говорить. Не знаю, должен ли я, ага? Черт побери…

– Не надо сомневаться. Я не констебль, это в прошлом. У меня нет больше жезла, чтобы арестовывать людей. Я помогаю аббатисе отыскать Джоан, и только.

– А…

Сёрл сплевывает на землю. Помолчав, спрашивает:

– А что будет, когда она ее найдет?

– Она не сделает ей ничего плохого. Аббатиса обещала, еще давно, позаботиться об этой девушке. Родители Джоан…

– Да, я знаю. Утонули в эстуарии, с новорожденным. Черт побери…

Он снова сплевывает. Данс отмечает, что великан метко целится: второй плевок приземляется точно в том же месте, что и первый. Сёрл продолжает, не глядя Дансу в глаза:

– Коль скоро это дело родственное, ага… Хорошо бы наведаться в усадьбу Кларенса. Он тоже родня. Кларенс Лидский. Будь я констеблем, наверно, спросил бы там, нет ли у них вестей. Не наверняка, ага, но как знать, все в руках Божьих.

Он так же метко сплевывает в третий раз.

– Потому что, ага… По правде сказать, я немного тревожусь, и есть о чем. Я указал ей дорогу, Джоан-то. Иди, говорю, на восток, и через час по левую руку будет Уэлдрейк. Ступай дальше, говорю, до реки, там сверни к югу. А потом просто иди вдоль реки до Торганби. Это легко, правда, дождь лил как из ведра.

– Ладно. Так в Торганби находится усадьба ее дяди?

– Нет, не совсем. Даже совсем нет. Но в Торганби я должен был встретиться с Джоан. Случилось, знаете, непредвиденное, мне пришлось вернуться в аббатство. Это целая история… Когда я наконец добрался до Торганби, уже почти стемнело. Ни Джоан, ни следа ее. У меня не было времени ждать. Дождь все лил и лил, а мне надо было вернуть лошадей, понимаете? Черт побери… Бедная девочка, больше я ее не видел. Помоги ей Бог…

Он сплевывает на землю в четвертый раз. Вернее, пытается: слюны не осталось.

– Я тоже, – добавляет он, – никому не хочу плохого. Я это говорю, только чтобы помочь, Бог мне свидетель. Если ее когда-нибудь найдут, я буду рад, ей же ей, ага? На душе будет спокойнее. Как говорится, «целой и невредимой»?

– Это вы верно сказали, да, «целой и невредимой».

– Целой и невредимой. Вот было бы хорошо.

* * *

Данс снова отправляется в путь. Голос великана-валлийца звучит у него в ушах. «Целой и невредимой, было бы хорошо…» И правда, было бы хорошо, Данс очень хочет найти Джоан живой. Аббатиса не желает, чтобы Данс привез ей только останки Джоан. Ей не понравилась бы перспектива заменить куклу мертвым телом.

Но как молодой женщине вроде нее удается выжить? Говорят, что она умеет предсказывать грозы по пению птиц, еще говорят, что она предвидела в прошлом году проливные дожди, наделавшие дел в их краях. Но она никогда не знала ничего другого, кроме жизни в аббатстве. Да, подчиненной строгим правилам, зато защищенной от всех опасностей.

– Англия опасная страна, – сказал еще Сёрл. – Тут тебе и волки, тут тебе и лихие люди.

– Конечно, волки, разбойники. А зимой – мороз.

– Вы забыли дьявола. Еще во времена Вильгельма наша страна не знала бед. Все жили счастливо, а лето длилось дольше, чем зима.

В этом Данс не так уверен, но предпочитает прикусить язык. Каким был этот край во времена Вильгельма Завоевателя? Никого не осталось в живых, чтобы рассказать об этом. Вот уже два с половиной века как Вильгельм умер. И больше века назад Ричард I Львиное Сердце скончался, пронзенный стрелой из арбалета. Так что же, как понять – нынешние времена хуже или лучше?

Король Эдуард II правит уже десять лет. Когда он взошел на престол после смерти своего отца Эдуарда I, на этого юношу возлагали большие надежды. Каждый раз, когда новый правитель сменяет прежнего, его находят молодым и сильным, отважным и деятельным. Приписывают ему все добродетели и думают, что Бог осеняет его покровительством. При новом короле, это уж наверняка, будет покончено с нищетой и голодом. Не будет больше войн, и французы вернут нам земли, потерянные королем Иоанном[41].

Прошло немного времени, всего несколько лет, а как все изменилось. Конечно, много славных людей в стране любят короля. У него еще найдется немало верноподданных. Но сколько таких, кто при упоминании имени Эдуарда II плюет на землю, как это с такой ловкостью делает Сёрл? Да и Бог, похоже, лишил его защиты. Проливные дожди осенью и зимой 1315–1316-го сочли дурным предзнаменованием. Бог, утверждали некоторые, так выражает свое неодобрение.

Надо сказать, что поведение короля начинает вызывать толки. Он женился, и удачно женился, на Изабелле, дочери короля Франции Филиппа IV. Он даже прижил с ней детей. Но король предпочитает держать при себе некого Пьера Гавестона, молодого красавчика из Гаскони. Король не только сделал его своим фаворитом, но и пожаловал ему титул графа Корнуольского. Знати не понравились эти предпочтения, одновременно противные природе и их обычаям. Или их ожиданиям. В один злополучный день фаворит Пьер Гавестон угодил в засаду. Острием длинного и тяжелого меча похитители пронзили его грудь до самого сердца. Несмотря на падение, бедняге была оказана последняя честь: он умер обезглавленным, а на такой конец имеют право только знатные люди.

Это не было концом бунта знати. Молодой король Эдуард не замедлил найти нового фаворита, Хью ле Диспенсера. Решительно, настали тяжелые времена, возмутительное поведение короля сочетается с неурожаем, голодом, и гнев одних и других неуклонно растет. Крестьяне молчат, затаив злобу. Знать же выражает ее куда более открыто. Доходит до того, что говорят, будто король подложный. Один дурачок якобы ходил по городам, представляясь настоящим Эдуардом II. Пришлось заключить его в тюрьму.

Бывший констебль Данс не отказался бы встретиться со столь властолюбивым дурачком. Попадались ему люди, мнившие себя королями, но это были, как правило, пьяницы, и их притязания выветривались вместе с хмелем.

Продвигаясь спокойным шагом по дорогам в поисках беглой монашки, он знает, что страну лихорадит. Назревает бунт, но это не бунт голодранцев, а другой, более коварный и грозный, бунт крупной знати. Говорят, что сама королева, супруга короля, готова сговориться с врагами мужа.

Те, кто предсказывает конец времен, возможно, правы.