Я была слишком наивна или слишком доверчива. Я думала, что Мэри и Миллисент зря тревожатся. Я успокаивала их своей безмятежностью и думала, что моя безмятежность благоразумнее, чем их страх. Я грешила гордыней, и нет мне прощения. На самом деле, благоразумен был страх. Страх – отец осторожности. Я была неосторожна. И теперь я погибла.
Сомнения зародились у аббатисы, когда Гарриэт с ее совиными глазами нашла в каминной пятна расплавленного воска. Гарриэт с помощью Уинифрид, а кроме того (я узнала об этом позже) настоятельницы и других сестер, собрала остатки материалов, которые мы использовали для изготовления нашей куклы. Конечно, ни аббатисе, ни Гарриэт и в голову не могло прийти, для чего были нужны эти клочья соломы и куски ткани. Тем более они не могли понять, зачем я храню под матрасом мешочек с прядями волос. Но их сомнения росли до того дня, когда, уж не знаю как, они нашли глиняный горшок с остатками мази из пепла виноградной лозы, вымоченной в уксусе.
А через некоторое время пришел черед проговориться и Тальбот. Она наверняка не хотела ничего плохого. У нее никогда и в мыслях не было навредить Джоан. Но для Тальбот, как и для всех здесь, Джоан больше нет на этом свете. Она отправилась к Господу в Рай. Так можно ли причинить ей зло? И Тальбот призналась без задней мысли, что Джоан расспрашивала ее о лечебных растениях. Упомянула она и о ее интересе к одной разновидности грибов. Аббатисе не понадобилось много времени, чтобы вспомнить, как настойчиво просила Джоан дать ей доступ к Liber conservationis sanitatis senis.
Ночью, перед заутреней, аббатиса лежит одна в своей постели, как все мы. Она вверяется Богу. Она молится, на душе у нее неспокойно. К ее молитвам примешиваются размышления о делах аббатства. И воспоминания. И сомнения, все более насущные. Ее осаждают дурные мысли. Она представляет себе худшее и корит себя за это. Говорит себе, что только дьявол мог побудить ее представить такое. Нет, думает она, бенедиктинка не могла совершить столь ужасное преступление. Джоан была дерзкой, нарушала дисциплину, но все равно она дитя Бога. В ее дерзостях было что-то искреннее. И дисциплину она нарушала при свете дня. Она никогда бы не стала так лгать. И главное, никогда бы не устроила столь гнусный маскарад. Это было бы кощунство, оскорбление, нанесенное Господу.
Аббатиса читает вполголоса:
– «Твердо держите в душах ваших, что вы не видели никакого образа… дабы вы не развратились и не сделали себе изваяний, изображений какого-либо кумира, представляющих мужчину или женщину… И идолы совсем исчезнут… Что за польза от истукана, сделанного художником, этого литаго лжеучителя?»
Она думает о ядах, о ядовитых грибах, об остатках сожженной лозы и обрезках кожи. Вспоминает странное поведение Джоан в последние дни ее жизни. Вспоминает и необычные занятия некоторых сестер. Миллисент, Розы, Элинор, Лавинии и особенно Хелисенды, Хелисенды Уигморской. Она собирает воедино все эти детали, но еще не может сделать вывод, повергающий ее в ужас.
Аббатиса привстает в постели. Сидит, вся дрожа, сжимая в руке деревянный крест, висящий на цепи у нее на шее.
– Господи, прости меня, но я должна удостовериться.
Она решилась. Тут же возвращается спокойствие, она больше не дрожит, она преисполнена невыразимой печали. После этих мучительных часов печаль утешает. И пока удерживает, душит в груди неистовый гнев. Аббатиса засыпает.
Назавтра она отдает распоряжения. Двое могильщиков отправляются на кладбище, неспешным шагом, словно нехотя. Они копают под взглядом аббатисы, а снег между тем грозит перейти в дождь. Несколько монахинь поодаль осмелились прийти посмотреть на эту сцену. Настоятельница гонит их, сестры исчезают, но через несколько минут возвращаются, как слетающиеся на поле вороны. Внезапно холодает, сыплет мелкий снежок. Могильщики закончили копать; при помощи толстых канатов они поднимают гроб после нескольких попыток. Один из них ломиком взламывает крышку гроба, она трещит. Они делают знак аббатисе.
Аббатиса подходит, наклоняется. Рефлекторно она зажимает нос, но понимает, что это ни к чему. Она смотрит. Солнце уже стоит низко, однако нет никаких сомнений в том, что сейчас у нее перед глазами. Правда уже неопровержима. Аббатиса была обманута, обманут был Бог. В освященную землю опустили не бренные останки бенедиктинки, но грубую куклу из дерева и кожи с гримасничающей маской. И пока все монахини молились о спасении ее души, Джоан бежала. Бог весть, каким порокам предается она сейчас?
Аббатиса вот-вот лишится чувств. Но она знает, что за ней наблюдает все сообщество. Сила, удерживающая ее на ногах, – сила гнева. Гнев, наконец-то он здесь, ее верный спутник.
Как я и боялась, меня допросили с пристрастием. Уставом запрещено разговаривать со мной до новых распоряжений. Этот запрет, разумеется, не касается аббатисы. Я стыжусь признаться, что мне не хватило сил выстоять под допросом. Я могла бы, конечно, найти отговорку, что нечего больше скрывать. Правда вышла наружу, и я лишь подтверждаю то, что аббатиса и сама отлично знает. Я утешаюсь мыслью, что все сестры – сообщницы побега подверглись той же участи и сейчас наверняка подробно рассказывают о нашем преступлении. И все равно стыд преследует меня неотступно. Предписанное мне наказание кнутом для меня облегчение.
Да, Джоан Лидская симулировала болезнь, она симулировала смерть. Да, Джоан Лидская соорудила с нашей помощью куклу по образу и подобию своему. Да, Джоан Лидская сама положила этого истукана в гроб. Да, Джоан Лидская сделала все, чтобы удалить свидетелей, пропитав свой лжетруп зловонием. Да, мы отпевали и хоронили копию. Да, Джоан Лидская бежала из аббатства при пособничестве плотника по имени Сёрл. Да, с того проклятого дня мы, несколько сестер, поддерживаем огонь лжи.
Я получаю приказ держаться в стороне от сообщества. По распоряжению аббатисы меня отводят в келью, где я остаюсь одна. Я знаю, что меня еще не раз будут пороть кнутом. На меня наложат епитимью, я буду есть в одиночестве, молиться в одиночестве. Никто не скажет мне ни слова до того дня, когда Бог пошлет мне знамение, что я искупила свои грехи.
Гнев аббатисы заполняет все аббатство, он отбивает вкус пищи за трапезами, он эхом отдается по утрам в зале капитула и едва ли не сотрясает стены нефа. Но наша церковь крепка, а наша аббатиса – старуха, ослабевшая за годы поддержания порядка среди монахинь. Она знает, что гнев может быть причислен к порокам, однако предается ему даже с некоторым сладострастием. Бог ее простит, она в этом уверена: Он тоже может разгневаться, если захочет. И Он покарает Джоан, когда настанет час.
Бог знает, где она сейчас. Аббатиса не всеведуща, она всего лишь представляет себе. И то, что она представляет, подпитывает ее гнев. Закрывая глаза, она видит Джоан за красными шторами лупанария, похожего на прибежище блудниц вавилонских. И Джоан утоляет, как животное, аппетиты мужчин.
Аббатисе мало налагать на виновных различные епитимьи, предусмотренные уставом. Она не готова так легко признать победу за Джоан Лидской. Эта Джоан, может быть, и умна, но она слишком молода, чтобы глумиться над почтенной аббатисой. И аббатиса клянется найти беглянку, где бы она ни была, и вернуть сюда.
– Здесь ее дом, здесь она должна жить до конца своих дней. Здесь она испустит последний вздох. И здесь, на этом кладбище, будет похоронена. Я дала ее родным слово, что она всегда будет со мной, и я сдержу свое слово.
Эта решительная речь адресуется Дансу. Данс – мужчина лет пятидесяти. У него круглое и полное лицо вечного юнца, но волосы редкие и тонкие, как паутина. Когда-то они были рыжими, теперь посерели. У него постоянно очень усталый вид. То ли он недосыпает, то ли не знает покоя. Когда Данс ходит, можно угадать по его тяжелой поступи, что он прожил немало лет. И что прожитые годы были порой нелегкими.
Раньше Данс был констеблем. Он гордился своим званием и был добросовестным офицером. Изо дня в день он следил за соблюдением закона и порядка. Причем с таким рвением, что для мужчин и женщин в округе стал равен самому Правосудию. Встречаясь с ним, снимали шапки. Он шел мимо, держа в руке длинный жезл констебля, украшенный королевским гербом. Тот, кого он касался концом жезла, знал, что арестован. Скольких нарушителей закона коснулся констебль Данс концом жезла? Он и сам не мог бы сказать. Имя им легион. Так трудно поддерживать порядок. В этом будто замешан сам дьявол. Каждый день он побуждает людей творить зло; иногда это мелкие нарушения, а иногда чудовищные преступления. И в том и в другом случае констебль Данс вел виновного к судье. А иной раз ночами устраивал облаву. Жители деревни сами преследовали злоумышленника.
А назавтра приходилось начинать все сызнова. Редко бывало, чтобы три дня подряд не случалось беспорядков. В хорошие дни это мог быть мальчишка, укравший яйцо. Но в другие, более мрачные, – зарезанная овца или, такое тоже бывало, девушка. Тогда приходилось унимать жажду мести, свою и особенно чужую. Иные недоумевали, почему Данс не дает им повесить виновного на первом же суку. Дансу трудно было им объяснить, что виновному надо сохранить жизнь, чтобы передать его в руки правосудия. Они этого не понимали. Вешать виновных – разве это не правосудие?
Сталкиваясь с такими вещами каждый день, Данс упал духом. Он всегда любил закон и порядок. И всегда безмерно уважал честь. Еще и сегодня он ставит честь превыше всего. Считает ее чудом, доступным лишь очень малому числу людей. Несмотря на всю любовь к порядку, Данс решил оставить жезл констебля. Теперь он занимается своей маленькой фермой, гусями и фруктовым садом. И делает это с честью, насколько может.
– Констебль, – говорит аббатиса, – мне нужна ваша помощь.
– Я больше не констебль, я же вам говорил, – отвечает Данс.
– Вы мне говорили, да. С недавних пор.
– Этого достаточно.
– Я уверена, что вы хорошо помните вашу работу. Вы всегда трудились ради закона и порядка.
– Наверно, вам лучше обратиться к действующему констеблю. Или к шерифу. Или даже к мировому судье.
Данс стоит перед аббатисой. Старуха сидит на деревянной скамье, хрупкая и решительная, она одновременно униженно просит и властно требует.
– Дело очень деликатное, констебль. Речь идет не совсем о нарушении закона. Но эта девушка, Джоан Лидская, нарушила устав. Она бежала…
– Бежала из монастыря?
– Да, но не это главное. Я всецело доверяла ей. Она была мне как дочь. И мое доверие она предала.
Рука аббатисы сжимает маленький деревянный крест. Для нее это не покаяние, а напоминание о своей власти.
– Я позвала вас, Данс, во имя нашей дружбы. У нас были в прошлом веские причины для добрых отношений. Вы не забыли?
– Я не забыл. У меня были веские причины радоваться нашим добрым отношениям.
В ту пору финансы аббатства процветали, не то что сегодня. В силу разных передряг констебль Данс однажды оказался на грани нищеты. Доходы констебля не позволяли ему расплатиться с долгами. Каждую ночь кредиторы преследовали его в кошмарных снах. Аббатиса была очень щедра…
– Я не смогу проявить такую же щедрость, как в прошлом, констебль. Да простит меня Бог.
– Я понимаю.
– Но я знаю, как высоко вы ставите честь. Так знайте, если вы согласитесь оказать мне услугу, я расплачусь с вами по чести.
– В благодарность за помощь, которую вы оказали мне когда-то, я не могу не согласиться в свою очередь помочь вам.
– Спасибо, констебль. Я знала, что вы ни в чем мне не откажете.
– Я тоже знал это, мэм. Знал, еще до того, как пришел к вам.
Аббатиса облегченно вздыхает и встает, ее рука выпускает деревянный крестик.
– Теперь прошу вас, следуйте за мной, я покажу вам эту… это.
Настоятельница распорядилась положить куклу в лазарете. Свет здесь низкий, воздух сырой, более неподходящего места для ее хранения не придумаешь. Но именно здесь она меньше всего будет бросаться в глаза. Данс подходит, заинтригованный. С тех пор как аббатиса рассказала ему о бегстве и о копии, он горит желанием посмотреть на нее поближе. Перед аббатисой и настоятельницей он старается не выказывать своего любопытства и приближается медленно.
– Можно посветить мне немного?
– Конечно, констебль.
Несколько свечей дрожащими огоньками освещают изображение Джоан. Данс склоняется над куклой. Он рассматривает каждую деталь очень близко. Не спешит. Аббатиса ждет от него знака неодобрения, может быть, даже омерзения. Данс должен быть возмущен. Но он испытывает, наоборот, некоторое восхищение. Как этой юной бенедиктинке удалось смастерить такую куклу, это же подобно чуду. Откуда она взяла материалы? Как сконструировала силуэт, костяк? Как смогла придать этому истукану цвет кожи молодого тела, настигнутого смертью? Так хорошо изобразить шевелюру? И главное, как она сумела вылепить черты своего лица?
Данс надолго задерживается над маской куклы. Аббатиса, настоятельница и Уинифрид морщатся. Он наконец подает голос, впервые с тех пор как увидел куклу:
– Она на нее похожа?
Аббатиса вздрагивает. Такого вопроса она не ожидала.
– О чем вы? Кто на кого похож?
– Ну, похожа ли эта кукла на Джоан Лидскую и похожа ли Джоан Лидская на свою копию?
Как будто не в силах ответить на этот вопрос, аббатиса поворачивается к настоятельнице. Настоятельница поворачивается к Уинифрид. Уинифрид крестится. Тогда аббатиса произносит мертвым голосом:
– «Срамит себя всякий плавильщик истуканом своим, ибо выплавленное им есть ложь, и нет в нем духа»[40]. Книга Иеремии.
– Позвольте мне вновь задать вам вопрос. Вы позвали меня, чтобы я отыскал Джоан, где бы она ни была, и привел ее вам. Я согласился, я это сделаю. Но я никогда не видел Джоан и не знаю, как выглядит эта особа. Теперь она прячется где-то в большой стране. Может быть, у валлийцев, может, в Бирмингеме или в Девоне, а то и уже в Ирландии. Моя задача будет трудна, пожалуй даже невыполнима, если не случится чуда.
– Вам поможет Бог.
Данс кладет ладонь на маску, гладит ее кончиком пальца. Три женщины едва сдерживаются, чтобы не содрогнуться от омерзения.
– Благодарю вас, Божья помощь будет мне очень полезна. Но еще полезнее будет вот это.
– О чем вы, констебль?
Данс до сих пор стоял, согнувшись; теперь он выпрямляется. Так, горделиво приосанившись, он держался в ту пору, когда был констеблем. Когда размахивал своим жезлом и касался им злоумышленников. Тогда ему было необходимо снискать авторитет. Голос его, когда требуется, может быть громким и властным.
– Я прошу у вас разрешения взять с собой эту маску. Я полагаю, это точный портрет виновной, Джоан Лидской. Она окажет мне неоценимую помощь. И может даже послужить доказательством.
Аббатиса смотрит на настоятельницу. Настоятельница смотрит на Уинифрид, а Уинифрид осеняет себя крестным знамением.
– Я разрешаю вам, констебль. Возьмите с собой эту маску, а если сможете, берите с собой все это. Здесь оно нам ни к чему, и сон у всех будет крепче без этого творения дьявола.
Через час Данс покидает аббатство верхом на своей серой в яблоках кобыле. Он везет в кожаном мешке маску, изображающую Джоан Лидскую. А в кармане у него скромная сумма денег.
В час, когда Данс отправляется в погоню, Джоан и Фергюс подъезжают к стенам большого города. Такого большого Джоан еще не видела, с тех пор как они уехали. Он больше Шеффилда, больше Ноттингема, Лестера и Нортгемптона.
Фергюс показывает на крепостные стены своим тощим и желтым, как куриная лапка, пальцем:
– Вот мы и приехали. Лондон.